Фриц толкал тележку с покупками и терялся в догадках. Если стражники искали бородатого господина, мелкорослого мальчишку и девчонку с голубыми волосами, может, затевалась маскировка? Но какая? И зачем два платья? Или они хотят нарядить его девчонкой и в таком виде вывезти из города? Фриц передёрнулся от этой мысли, но в следующий момент сообразил, что, даже если принять во внимание его небольшой рост, до малышки Октавии ему всё равно далеко. Недоумение усилилось, когда Йост, уже в одиночку, отправился на верфь и возвратился с мешком опилок, кусками пробки и обрезками тикового дерева. Что касается господина Карла, то он сразу по возвращении достал бумагу, карандаш, усадил Октавию на табурет, приказал ей не двигаться и принялся за рисование. В отличие от Фрица, та не задавала вопросов.
Укрепив рисунок на стене при помощи гвоздей, Карл-баас выбрал из принесённых Йостом обрезков подходящий чурбачок, нацепил очки и взялся за стамеску.
– А теперь за дело. Вот тебе, Фрицо, мерка, вот пила, хватай вон тот брус и отпили мне от него четыре одинаковых куска. А я пока займусь головой.
– Какой головой? – растерялся Фридрих.
– O Dio! Пили, не спрашивай! Время дорого.
Когда Фриц, пыхтя и утирая пот, распрямил спину, его уже ждали новая мерка и новый брусок, потоньше. Когда он закончил с этой работой, итальянец уже обтесал верхнюю часть чурбачка в виде большого неровного шара и теперь стучал долотом, вырезая нос и глаза. Пол вокруг был усыпан опилками и стружками. Октавия к этому времени потеряла к процессу всякий интерес и стала играть с Пьеро – кормила его с ложечки опилками и выговаривала за отсутствие аппетита. Выражение лица у куклы было самое страдальческое.
Стемнело. Йост принёс им мяса, хлеба и вина на подносе, они перекусили, запалили камин и масляную лампу и опять принялись за работу. Следуя указаниям кукольных дел мастера, Фриц обтесал отпиленные бруски на усечённый конус и при помощи коловорота проделал в них отверстия. Уже сейчас можно было опознать в них руки и ноги будущей куклы, и кукла эта обещала быть огромной. Фриц по-прежнему не понимал смысла всей затеи; он зевал, два раза порезался, итальянец же казался неутомимым: резал дерево, плавил воск, клеил, разводил краски… Была глухая полночь, когда он наконец разрешил Фридриху лечь спать – мальчишка валился с ног, и пользы от него всё равно не было. Фриц доплёлся до кровати, где уже посапывала Октавия, едва нашёл в себе силы стянуть башмаки и уснул, прежде чем его голова коснулась подушки.
…Когда солнечный луч на следующее утро тронул его щёку мягким весенним теплом, Фриц пробудился далеко не сразу и некоторое время лежал, вспоминая вчерашнее. Веки не хотели открываться, усталые мышцы зудели. В комнате царила тишина. Фриц заворочался, приоткрыл один глаз, другой и вдруг вытаращился при виде странной картины.
На столе, среди разбросанных инструментов и стружек, свесив руки, сидела Октавия, а итальянец, с банкой в одной руке и кисточкой в другой, нависал над нею, как диковинная бородатая гора, мурлыкал что-то неаполитанское и… раскрашивал девочке лицо. Работал он сосредоточенно и аккуратно, Октавия тоже сидела неподвижно. Из угла, где стояла кровать, Фрицу был виден только изгиб детской шеи, вздёрнутый подбородок и знакомый профиль на фоне яркого окна, поэтому он не сразу обратил внимание, что девочка зачем-то наголо обрита и обнажена.
А потом он сообразил, что рядом с ним в постели по-прежнему лежит и дышит что-то маленькое и тёплое, обернулся и обнаружил ещё одну Октавию у себя под боком. Он вздрогнул и всё понял.
Карл-баас расписывал куклу.
Под караулку испанцам отвели большую комнату на первом этаже в странноприимном доме. Помещенье было немаленькое, но солдаты быстро умудрились загромоздить его и превратить в казарму, а казарму – в свинарник. Койки там стояли в два ряда, их было два десятка. Часть их составили друг на дружку, часть прислонили к стене, из двух соорудили стол, освободившееся место загромоздили доспехи, амуниция, оружие и пустые бутылки.
Томас переступил через порог и поморщился. Пол был истоптанный и грязный, окна не открывались, воздух затхлый и спёртый, пропитанный винной кислятиной, по́том и табаком. Юный монах подобрал подол рясы и двинулся к дальней кровати, где без тюфяка, прямо на верёвочной сетке храпел Михелькин. Больше здесь никого не было – те, кто не стоял в карауле, предпочитали отдых во дворе, на солнышке. Момент для разговора был выбран удачно.
Михелькин спал тяжко, безобразно, только что не поперёк кровати, укрывшись вместо одеяла ватной курткой так, что наружу торчала лишь неряшливая копна белых волос. На полу валялось штук пять или шесть бутылок из-под вина, ещё одна, наполовину полная, стояла у изголовья кровати, накрытая глиняной кружкой. Томас остановился возле, некоторое время постоял в нерешительности, потом выпростал руки из рукавов и потеребил фламандца за плечо.
– Михелькин, – позвал он. – Михелькин Лаш… Проснись.
Спящий заворочался, перевернулся, открыл глаза и бездумно уставился на монаха. Узнал.
