– Что… кто… фратер Томас? Я… – Он поднялся, отряхнул руки, ухватился за голову и стал тереть глаза. – Ох! Я это… Я сейчас…
Фламандец сел (вернее, попытался сесть), но сделал это так резко и порывисто, что его повело. Он запутался в куртке и завалился на бок. Упёрся ладонями в пол. Томас нахмурился, но ничего не сказал. От парня разило, он выглядел невыспавшимся, опухшим и мало что соображающим. Стоило ли с ним беседовать? С другой стороны, in vino veritas, напомнил он себе, «истина в вине». Что у трезвого на уме, у пьяного на языке.
Наверное, стоило.
– Нужно п-поговорить, – сказал монах.
Михель закивал, кое-как встал, растопырил руки и, пошатываясь, двинулся наружу, где под водостоком стояла бадья с талой водой. Томас отодвинул засалившуюся куртку с намереньем сесть на кровать, но передумал и остался стоять. Было слышно, как за углом журчит струя, потом как фламандец плещется и фыркает. Когда Михель вернулся, выглядел он уже не так ужасно, во всяком случае шёл по прямой. Взгляд стал вполне осмысленным, и только воспалённые жилки в глазах напоминали о многодневной пьянке.
– Что случилось? – хмуро осведомился он, но тут же спохватился: – То есть я хотел сказать, что я должен делать?
Брат Томас ответил не сразу, и некоторое время они стояли друг напротив друга. В раскрытую дверь ползли запахи холода, лета и мокрой земли.
Михелькин чувствовал неловкость перед маленьким монахом, в сущности, совсем мальчишкой, у которого ещё не пробились усы и не сломался голос, но это была странная неловкость – гулкая, пустая, словно барабан, замешанная на страхе и непонимании. Зачем он пришёл? – этот вопрос только сейчас возник в его голове. С похмелья думалось со скрипом, мысли ворочались медленно, как мельничные жернова.
В последние несколько дней он был сам не свой – то метался, то впадал в прострацию, то мучился бессонницей, то спал целыми днями. Составлял пустые, по-мальчишески наивные планы побега, которые все никуда не годились. С недавних пор палач, герр Людгер, добился от инквизитора разрешения на посещение пленницы. Эти встречи можно было назвать свиданиями, если бы их надо было называть. Михелькин начал понимать, что совершенно не знает эту девчонку, с которой так грубо обошёлся, и ловил себя на мысли, что хотел бы узнать её получше. Но толку не было. Девушка замыкалась всё сильней. Михелькин приходил к ней в келью, садился на табурет и говорил – рассказывал всякую чепуху о себе, какие-то байки из деревенской жизни, но каждый раз давился и умолкал под взглядом тёмно-карих глаз. У неё были удивительные глаза, но сейчас в них жили только печаль и пустота. Он чувствовал себя так, будто вырвал из неё некий стержень, на который, как мясо на вертел, нижутся людские чувства; вырвал собственной рукой и никогда уже не сможет водворить его обратно. Это было не под силу ни ему, ни ей, а кому под силу, он сам не знал. Может, святому отцу, может, господу богу, а может, никому. Мрачный, раздражённый, Михелькин возвращался в казарму, не разуваясь валился на кровать, бездумно смотрел в потолок и пил так много, что его желудок взбунтовался и отказывался принимать еду. Михель измучился и до неузнаваемости похудел, но находил в этом какое-то мрачное удовлетворение, будто эти муки были сродни тем, что испытывала девушка, нося под сердцем его ребёнка.
А со вчерашнего дня к ней перестали пускать посетителей.
И Томас тоже думал. Думал о том, что, в сущности, совсем не знает, для чего и по какой причине к ним прибился этот паренёк. В какой-то мере он был с ними заодно, хоть и не состоял на службе. Испанцы ему доверяли, брат Себастьян тоже относился благосклонно. Но сейчас Томас не хотел говорить с ним как с подчинённым. Скорее здесь уместнее была бы исповедь, но та предполагала тайну одного и добрую волю второго. Он снова бросил взгляд на Михеля. Они не слишком различались в возрасте. Вполне могли бы быть друзьями.
Доверие.
Брат Томас вздохнул. Ему нужно добиться от него
Очень многое.
– Зачем ты столько пьёшь? – тихо спросил Томас. Спросил – и сам удивился, с чего вдруг.
А Михелькин растерялся. И спрятал глаза.
– Все пьют, и я, – сказал он, не глядя на Томаса. – Что ещё делать-то?
– Молиться.
– Я… я молюсь. Я ни одной мессы не пропустил.
Томас снова вздохнул и покачал головой – когда-то он заметил, что, если его наставник так делает, собеседники слегка теряются, и перенял этот жест. Вот и сейчас сработало: Михелькин весь сжался, и Томас понял, что попал в цель, как ловец жемчуга, удачно вогнавший нож меж приоткрытых створок крупной раковины. Теперь осталось только надавить и не сломать.
