– Ты если Ляльке в душу плюнешь – прокляну! Я тебя, сластолюбку, насквозь вижу! Корчит тут из себя добродетель оскорблённую! Бедный Миша! Тюфяк тюфяком!
Если Каромо собирался в дорогу, полный радужных надежд, то Ляля дрожала как былинка на ветру. Она боялась выпустить из рук свое такое хрупкое счастье даже на минуту. Расставаться по вечерам стало всё труднее.
И последние два дня пред отъездом Каромо с Лялей провели в Иркиной квартире как настоящие муж и жена. С завтраком, обедом и ужином, не выходя из дома, практически не вылезая из постели.
Ляля только сделала из автомата на углу короткий звонок бабушке:
– Не волнуйтесь, я с Каромо. В пятницу провожу и вернусь.
Мама метала громы и молнии:
– Это переходит всякие границы. Она ещё никто и звать никак, а уже валяется с чёрным щенком этим по чужим постелям! Я на порог её не пущу! Шлюха! Моя дочь шлюха!
– Сашенька! Не надо таких слов! Последнее время ты часто разочаровываешь меня! – папа поёжился.
– Ин-те-рес-но… – протянула мама, – твоя дочь спит с кем попало, а разочаровываешься ты во мне! Это что-то новенькое!
Мама долго крутилась в постели, из-под ресниц смотрела на своего белотелого рыхлого мужа, и зависть хватала за горло, душила в злых бессильных слезах. И она ворочалась почти до рассвета, под утро забывалась лихорадочным, полным эротических видений сном.
В этих снах – видениях бесчисленные множества темнокожих мужчин глумились над ней, и она в блаженстве и муках погибала в их объятьях.
Каромо уехал, оставив Ляле просто сумасшедшие, для нормального советского человека деньги. Причём, Ляля не могла взять в толк: «зачем?» Он же категорически запретил покупать что-либо в универмаге или в салоне для новобрачных.
Снял с Ляли все мерки, долго обрисовывал крохотную Лялину ножку, и сказал, что привезёт ей всё-всё, что нужно женщине для счастья. А денег, между тем, оставил воз.
Ляля бегала с подружками на пляж, в кино, целыми днями читала и ждала, ждала, ждала своего Каромо.
В августе Ляля начала волноваться. Каромо обещал позвонить, но звонка не было. Сердечко предчувствовало беду.
Мама по утрам спрашивала:
– Жених наш цветной не звонил? Ну, этот, который из Парижа? Не звонил? Странно! – она, якобы в изумлении, поднимала брови и удалялась в ванную комнату, совершать свой утренний туалет.
Весь август Ляля проспала в обнимку с телефоном, дошло до того, что она в булочную боялась отлучиться, хотя в доме была бабушка с ушками на макушке. Ляля начинала тихо сходить с ума.
В этом же августе её обошли стороной обычные женские неприятности. И в голове у Ляли запищал бесконечный: «SOS»!
Срочно протрубили экстренный сбор. На совещании присутствовали: камбоджиец, как фиолетовая чернильная клякса, Ирина и Ляля. От аборта Ляля отказалась наотрез. Камбоджиец обещал связаться с Каромо, узнать причину его молчания, а Ирка с Лялей должны были срочно пойти в женскую консультацию, встать на учёт.
В шестнадцатом округе Парижа, в доме на Авеню Монтень в комнате с прекрасным видом на Пляс-дю Трокадэра к звонку телефона бросился мрачный Каромо. Разговор был длинный, в трагическом ключе. Внезапно в комнату вошёл пожилой седоголовый негр, и разговор оборвался так же внезапно, как внезапно вошёл седовласый старик.
Каромо стоял с напряжённой спиной и смотрел в огромное окно.
– Сынок! Тебе звонили оттуда? Почему ты так стремительно бросил трубку? У нас же нет секретов друг от друга. Теперь, когда всё решено, надо говорить правду тем, кто не может или не хочет оставить тебя в покое. Это звонила твоя русская девушка?
– Нет, папа! Это звонил мой сокурсник, интересовался, когда я приеду!
– Надеюсь, что ты сказал ему, что остаёшься дома, в Париже. Нехорошо оставлять надежду там, где для неё нет места. У тебя своя, другая, ни с чем несравнимая жизнь. И чем скорее ты забудешь своё приключение там, тем скорее станешь счастливым и успешным здесь, у себя дома.
– Я всё понял, папа, давай не будем больше об этом! – попросил Каромо. Красивый, большой, добрый, окончательно побеждённый и сломленный гигант.
Гигант Каромо сдался быстро, но битва шла жестокая, правда, недолго. Папины миллионы и неограниченные возможности сделали своё дело. Тут не было никаких политических или расовых предрассудков.
Всё упиралось в деньги и возможный урон интересам семьи. Папа доходчиво объяснил сыну, что вернуться в страну советов за невестой он может только в банановой юбке и с копьём.
Каромо по ночам грыз подушку, вспоминая свою Лялю, и так измучался, что готов был принять изгнание и нищету, но папа был человеком мудрым. По его же собственным словам, ему ничего не стоило объявить недееспособным сына, который отказывается от миллионов только лишь для того, чтобы иметь возможность жить в дикой несвободной занесённой снегом стране и обнимать по ночам обыкновенную девушку, которых здесь можно иметь пачками, не выходя из дома.
У папы были свои меркантильные планы на красивого и образованного сына.
А сын хотел всё поломать и податься в маргиналы. Но папа не даст сыну погибнуть, он излечит его от иллюзий, пусть жестоко, но спасёт!
