А мама, её прекрасноликая мама, пинала её, метя породистой ногой прямо в живот. На звук борьбы выскочил папа. От увиденной картины рыжие его волосы встали дыбом и закрутились в гневную спираль.
Папа молча и с ненавистью оттащил от дочери жену и бесцеремонными пинками затолкал её в спальню, провернул ключ и обернулся в растерянности и недоумении к Ляле.
– Что же ты наделала, доця? Что теперь с нами со всеми будет? Как ты могла? Как ты могла? – не мог успокоиться папа.
На шум прибежала их кухни бабушка. Она плакала и кричала:
– Оставьте рэбёнка в покое! Дайте нам место, где жить и мы уйдём! Нам не нужны такие сволочные родители! Живите без нас! Нам от вас ничего не надо! Почему вы хотите убить свою дочь? Что вы за люди?
Дом долго ещё стоял на ушах. В спальне билась раненой пантерой мама. Папа пил сердечные капли прямо из кофейной чашки, а бабушка с Лялей плакали, как брошенные, никому не нужные дети.
Ни о каком перемирии речи быть не могло. Александра Яковлевна отказалась от дочери сразу и навсегда. Разменивать большую квартиру на Воздухофлотском проспекте она не собиралась, ни, Боже мой! Пусть эта подстилка убирается куда хочет! Ни копейки, ни тряпки – ничего от неё она не получит.
Тогда заявила о своих правах бабушка. С бабушкой справиться было не так просто, как с восемнадцатилетней брошенной всеми дочерью. Бабушка заявила о своих правах на жилплощадь, и тут маме крыть было нечем.
Мама понимала, что свою мать она с баланса сбросить безнаказанно не сможет: бабушка имела пенсию всесоюзного значения, имела права на квартиру, никого в подоле в дом не принесла, а, наоборот, состояла при доме хранительницей и прислугой за всё и про всё.
Но пока Ляля и бабушка существовали в родительской квартире бесплотными тенями, ходили по ней, сжавшись в стены, минимизировав общение с представителями среднего поколения их когда-то дружной семьи.
Мама бывала дома редко, у неё образовались свои интересы вне семьи. Но когда она случалась в семье, то надевала на себя трагическое лицо. Новые интересы мамы папу удручали, но не более. Он проводил целые дни, запершись у себя в кабинете, и ронял слёзы на чужие диссертации.
Папа расстарался и выбил для этих двух несчастных женщин однокомнатную квартиру у чёрта на рогах, в новостройке.
Туда и переехали в канун Нового года бабушка с Лялей.
В день, когда Ляля пришла в университет оформлять академический отпуск, Каромо сочетался законным браком с Жозефиной, невестой предложенной ему отцом в категорической форме.
Жозефина была крупной темнокожей женщиной, но крупной, крупнее крупного. Её миловидное, по замыслу Господнему, лицо утопало в жировых складках и множествах лишних подбородков.
Когда-то давно, ещё, будучи студентом и живя в Союзе, Каромо попал в цирк на представление дрессированных зверей со звездой, бегемотихой Жужу.
Долго ждали появления царицы бала. Вдруг по рядам волнами пошла вонь, и, вскоре, на сцену вывели Жужу в голубом банте.
Жужу кокетничала, публика бесновалась. И вот этот запах Жужу стал накрепко связан с его отношением к молодой жене. Когда он видел эту женщину, именно обоняние начинало бунтовать и страдать в первую очередь. В ноздрях стояла вонь!
Каромо с первых дней после свадьбы, стал называть жену исключительно Жужу. Как мог, отбивался от супружеских обязанностей, частенько ссылаясь на головную боль.
Жужу свирепела. Она-то отлично понимала, что головная боль – это прерогатива женщины. И Жужу, в конце концов, получала желаемое посредством многоходовой авантюры. Сюда входили алкоголь, шантаж и немножечко разврата.
Удавка семейной жизни давила на Каромо двадцать четыре часа в сутки, и он окунулся с головой в бизнес.
Частенько в его жизни случались женщины, с которыми у него складывались отдельные отношения.
А в ночной тиши он думал о Ляле. Он уже не грыз по ночам подушку, вспоминая о ней, но она осталась в его сердце и в памяти, то ли весенним лёгким облачком, то ли пятнышком тёплого дыхания на морозном стекле.
Он обожал тоненьких хрупких женщин с почти неразвитыми формами, они напоминали ему его семнадцатилетнюю любовь. В своих предпочтениях к субтильным барышням, он рисковал со временем обернуться Гумбертом, но пока всё в жизни его устраивало, кроме тоски по Ляле.
О том, что там, в далёкой и, увы, уже чужой ему стране у него родилась дочь, Каромо узнал из своеобразной туристическо – дипломатическо – эмигрантской почты. Он бродил счастливый дотемна по улочкам Парижа и не мог понять, что ему делать со своей богатой и несчастной жизнью.
Содержание девочек он полностью взял на себя. Каждый месяц Ляля получала через знакомых, знакомых этих знакомых, друзей и незнакомых людей коробки с подарками и объёмистые конверты с долларами.
Люди, которые это всё передавали, рисковали. Но уважение к фамилии Балла перевешивало страх попасться. Хотя риск был минимальный. Среди друзей и знакомых семьи в основном были люди дипломатического неприкосновенного ранга.
