Я повела пони через мост и вышла на дорожку между двух высоких кирпичных стен, ведущую на причал. Пока мы с лошадью шагали через толпу, она вела себя спокойно и тихо, потому что место было ей знакомо, а потом забила копытом и потянула меня ко двору со стойлами, тянувшемуся от причала. Я позволила ей указывать мне дорогу. Когда мы вошли, мальчишка оглядел меня с подозрением, будто я пришла его грабить.
— Эй, цыганва, чья лошадь? Цыганских мы не держим, — заявил он.
— Она знает свой дом, дубина, — ответила я. — Это лошадь Билла Перри, и ее надо покормить. Деньги получишь завтра.
Когда я упомянула имя Билла, мальчик сурово посмотрел на меня и взял повод. Ему было лет двенадцать: кожа да кости, копна соломенных волос и сопливый нос. Уводя лошадь, он снова буркнул:
— Цыганва.
Кэп привязал баржу возле пивной, и Билл сошел на берег. Толпа вокруг разразилась криками: одни приветствовали Громилу, другие проклинали, проиграв деньги на ярмарке. Перри не спеша направился к пабу, на голову возвышаясь над всеми и злобно зыркая на тех, кто честил его, так что они быстро заткнулись.
Кэп погладил меня по голове и сказал:
— Ступай подмети баржу. Там веник лежит у борта. Потом покормим тебя хлебом с колбасой.
Они с Биллом расположились на скамейках возле паба, и к ним потянулись люди, болтали с ними, угощали пивом.
На барже не было никаких безделушек, никакого фарфора, украшений или диковин на полках, и все поверхности густо покрывала черная угольная пыль. В старой кибитке у нас на полках лежали кружевные салфетки и вышитые картинки, а поверх стояло несколько бело-голубых фарфоровых тарелок и чашек, которыми мы никогда не пользовались. Их привезли на корабле откуда-то из-за моря, и Большой Том подарил их маме на свадьбу. Мы с мамой постоянно прибирались в кибитке, и она говаривала, что только
Внутри баржи было холодно, сыро и грязно. Здесь требовалась большая уборка, и я взялась за дело. Сначала перетряхнула одеяла и простыни, серые от копоти, потом взяла ведро, нагрела чайник, отыскала в шкафчике брусок мыла и замочила белье. В горячей воде копоть и грязь отстали от ткани и всплыли на поверхность. Потом я прибралась на камбузе, вывернула соломенные матрасы и разложила их на палубе проветриться. Оба иллюминатора я почистила уксусом, а потом вымыла пол, отскоблила грязь с шиферных столешниц и каменного очага, смела пыль с полок. Найдя под койкой медные сковороды и медную вазу, я начистила их уксусом и солью. Возле пивной на берегу росли васильки и маки, и я сбегала туда и собрала три охапки цветов, стряхнув с них угольную пыль, потом вымыла стол и скамейки на камбузе, после чего наконец побежала в пивную.
Кэп и Билл чувствовали себя прекрасно и улыбались в пьяном благодушии. Громила посадил меня на колени и объявил всем, что я его дочь.
— Вот она — Энни Перри, моя Энни! И горе любому, кто обидит ее или обойдется с ней неучтиво! — гаркнул он, и все вокруг радостно закричали.
Я попросила несколько пенни на пчелиный воск и полотно, и Билл хмуро посмотрел на меня, но потом пошарил в кармане и вручил мне шестипенсовик. Так я и поняла, что деньги у Громилы лучше всего просить в тот момент, когда он разогрет выпивкой.
Я побежала по причалу к рыночку на небольшой площади возле огромной почерневшей церкви. Там цыгане и лавочники продавали кружева и вышивку, и я купила четыре кружевные дорожки и брусок воска. Еще я купила хлеба, сала и кусочек бекона.
Вокруг толклись самые разные люди из самых разных мест; на рынке, по пути к причалу и возле барж можно было услышать самые разные слова, акценты и голоса. Тут говорили и по-цыгански, и на блэк-кантри; рыжие ирландцы лопотали по-ирландски, а десятки рослых светловолосых голландцев, разгружавших лес и рулоны тканей, между собой общались на своем гортанном языке, словно отхаркиваясь. Были тут и армейские сержанты, выкрикивающие команды, и пара чернокожих африканцев, которые с возгласами и пением на своем языке грузили шкуры на плашкоут с паровой машиной, испускающей в небо облачка дыма. Пели девушки-гвоздари, кующие гвозди; пели угольщики, взваливая на плечи мешки. Со стороны конюшни слышались ржание и топот лошадей, на бойне визжали свиньи, словно младенцы с коликами; лаяли собаки, громко каркали вороны. От пивной полетели звуки скрипки и флейт, и здоровенный ирландец завел песню, напоминающую медвежий рев. Я неподвижно стояла посреди пристани, ощущая, как гвалт наполняет голову, и понимала, что больше не видать мне покоя и тишины.
