Следом за нами летит стая птиц. У птиц свой расчет: они хотят посмотреть, сожрет нас Стена или нет. Если не сожрет, значит, можно лететь дальше. Если сожрет, они успеют развернуться. Вдобавок тогда можно попробовать сожрать Стену. Умные птички. Вообще, в последнее время твари стали намного умнее людей.
— А что там, за Стеной? — Ирка поднимает лицо. Ко лбу ее прилипла прядь волос. От пота волосы стали темно-русыми, а глаза у Ирки посерели от страха. («Я совсем забыл, как они меняют цвет», — подумал Кир. Но эта мысль была неприятно дневной, и Кир прогнал ее подальше. Сон продолжался.) Ирка прикусила губу так сильно, что даже когда отпускает, видны белые вмятинки от зубов.
— Не знаю. Я никогда там не был.
— Откуда же ты знаешь, что можешь перелететь через Стену, если никогда не пробовал?
— Я и не знаю. Я вас обманул.
Ирка плачет. Глаза у нее от этого зеленеют, как тоска, но педали она не бросает. Мы поднимаемся все выше, по наклонной, со скрипом, с кряхтением, как старый велосипед, въезжающий на гору.
— Там Вовка, — неожиданно говорит Венька.
— А?
— Там Вовка. Мы должны его спасти, иначе его съедят еноты и тоска. Он всегда был слишком серьезным, положительным. Таких обычно съедают еноты.
Ирка в недоумении смотрит на Веньку. Я пожимаю плечами. Стена приближается.
Когда-то, лет девяносто девять назад, еще до Стены, мы с Максом, Игреком и Старлеем сидели у телевизора. В чем-то это была знаменательная встреча, потому что Макс был поэтом, демократом и вольнодумной богемой, Игрек — ученым, а Старлей — держимордой и нацистом. А я был никем. Лицо века. Объединяло нас лишь пиво: два ящика принесенного мной «Будвайзера» и сорок бутылок «Жигулевского» у Старлея в холодильнике. Не так уж много на четверых, даже если один из них — никто. Комната Старлея была тщательно украшена свастиками и плакатами с белокурыми бестиями, воздевающими к небу татуированные кулаки.
— Вот мы все русские, — рыгнул Старлей.
— Я жид, — меланхолично заметил Игрек.
— А у меня мать из польских дворян, — гордо сказал Макс.
Я глотнул пива и вяло поинтересовался:
— Откуда в Польше взялись дворяне? Ты, Максик, че-то путаешь. Всех польских дворян расстреляли нехорошие жиды-комиссары. Или они к немцам подались, совсем онемечились. Онемечные дворяне. Или онимешные?
Старлей заржал. Он был самым веселым в нашей компании.
— Как бы то ни было, мы представляем страну, — заявил Игрек. — Население. Выборку. Таргет-группы.
— Ты забыл про зайцев и енотов, — добавил я.
— Зайцы, те вообще людоеды. Да и еноты не могут считаться гражданами.
