— Так его и растак! — грязно выругался Пётр Сергеевич и, соскочив со стола на пол, кинулся к выходу.
Но не тут-то было: небрежное движение когтистой лапой, и полковник, получив увесистый тычок в грудь, отлетел в сторону. Отлетел, сильно ударился затылком о бревенчатую стену, опустился на пол и обессилено застыл, воспринимая всё дальнейшее словно сквозь лёгкую туманную дымку. А ещё и вязкое безразличие навалилось — совместно с предательской вялостью…
Бахтало? Он даже и не пытался убежать: всё также сидел на стуле, крепко зажмурив глаза.
«А ещё и губами медленно-медленно шевелит», — машинально отметил Пётр Сергеевич. — «Наверное, какую-то древнюю цыганскую молитву читает. Возможно, что и предсмертную. То бишь, просит Всевышнего — простить все прегрешения земные…. Мне бы тоже — помолиться. Да не знаю я ни одной молитвы. Жаль…. Монстр склонился над Бахтало. И…. Откусил, сволочь зубастая, лохматую цыганскую голову. Из обезглавленного туловища ударила струя ярко-алой крови…. Итак, откусил, проглотил и небрежно стряхнул когтистой лапой кровь с груди и морды. А теперь громко и сыто икнул…. Ко мне, плотоядно посвёркивая жёлтыми глазищами, идёт. Нагибается. Вот и всё, конец «седому бобру». Здравствуй, мой пушистый, белый и ласковый песец…. И поделом. По мерзким грехам и грязным делишкам моим. Жил — как гад жадный, меры не знающий. И умираю — как сволочь последняя…
— Конкин! С вещами — на выход! — прозвучала — неповторимой небесной музыкой — долгожданная команда.
Эдуард Михайлович, крепко сжимая в ладони правой руки ручку старенького обшарпанного чемоданчика, вышел за ворота колонии, отошёл по тротуару метров на пятьдесят-шестьдесят, остановился и, поставив чемодан на выщербленный поребрик, несколько раз вздохнул-выдохнул полной грудью.
— Свобода, мать её, — негромко пробормотал Конкин. — Прощай, гнилая и заплесневелая зона. Прощай…. Увидимся ли ещё? Честно говоря, не хочется. Но и зарекаться, увы, глупо…. И куда теперь направиться дальше? Вот, в чём вопрос…
Вокруг безраздельно властвовало тихое октябрьское утро. Лениво светило-грело, изредка проглядывая сквозь прорехи в низких тёмно-серых облаках, слабосильное осеннее солнышко. В поредевшей разноцветной листве придорожных деревьев робко и неуверенно чирикали крохотные пичуги.
— Конечно, неуверенно, — понимающе покивал головой Эдуард Михайлович. — Откуда ей, собственно, взяться, уверенности-то? Наоборот, сплошная и голимая неуверенность присутствует. Мол: — «Что дальше делать? Куда податься? Чем заняться? И, главное, где денег достать — типа на полноценный праздник-отдых?». И вообще, не люблю я осенью освобождаться. Вот, летом — совсем другое дело: тепло и благостно, а ещё и стройные девчонки ходят в коротеньких юбочках…. А сейчас — холодно, тоскливо и зябко. Бр-р-р, колотун самый натуральный. Вон, даже мохнатый светло-голубой иней образовался по краям вывески…
Вывеска была большой и прямоугольной. А ещё скучно-казённой, что и подтверждал нанесённый на её вертикальную поверхность текст: — «Исправительная колония N6/1, УФСИН по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области».
Значится — зона?
Это точно. Причём, зона не простая, а расположенная в городской черте Санкт-Петербурга, в Грузовом проезде. Очень удобно, надо заметить, расположенная: в непосредственной близости сразу от трёх станций метрополитена. До «Обухово» было порядка полутора километров. До «Пролетарской» — чуть больше трёх. А до «Купчино» — почти четыре.
Конкин задумчиво почесал в затылке левой пятернёй: без метро, казалось бы, ему сегодня никак не обойтись. Добираться до Гражданки наземным транспортом, с многочисленными пересадками? Глупость откровенная и несусветная: и дольше — по времени — получится, и, главное, гораздо дороже. А деньги, как известно, беречь надо. Особенно, если их у тебя мало. Поэтому напрашивался наипростейший и вполне даже логичный вариант — незамедлительно проследовать к «Обухово».
Эдуард Михайлович, покончив с раздумьями, подхватил чемодан, резко развернулся и уверенно зашагал в сторону станции «Купчино».
Почему было принято такое решение?
