Сам себя заказал. За миллион долларов. Лавруха прав. Его конкуренты будут счастливы, им не пришлось пачкать руки. Никаких затрат на киллеров, никаких простреленных голов и прочей чернухи. Эффективно и – главное – без всяких следов. Но почему доска убила его и почему не тронула нас?.. Почему люди, обладающие картиной, умирают не все, а через одного?.. Я резко ушла под воду – это Снегирь ухватил меня за ноги. От неожиданности я захлебнулась, в глаза мне хлынула зеленая распаренная влага, и я вдруг поняла…
Я поняла!
Вырвавшись из Лаврухиных рук и огрев его по затылку, я выскочила на поверхность.
– Я все поняла, Снегирь!
– Что еще ты поняла? – голова Лаврухи поплавком закачалась на волнах.
– Картина расправляется только с владельцами! Или с тем, кто себя им считает.
– К доктору и немедленно, – Лавруха развернулся к берегу.
Он плыл широкими сильными гребками, и мне не сразу удалось догнать его.
– Лавруха!..
– К доктору. К психиатру.
– Подожди, ты не дослушал.
– Я не хочу слушать бредни. Картина, которая убивает… Придумай что-нибудь пооригинальнее. Каменный век, ей-богу.
– Просто допусти это. Прими как данность. Из любви ко мне хотя бы…
– Из любви к тебе? Хорошо. Я слушаю.
– Я рассказывала тебе, как погиб Гольтман. А потом Быкадоров. И Леха. А с нами все в порядке. И с припадочным Херри тоже. Как ты думаешь, почему?
– Не знаю.
– Потому что они были владельцами. Гольтману картину подарили. А Титов ее просто купил.
– А твой романтический вор? Лавруха вылез на берег и растянулся на песке. Я пристроилась рядом с ним.
– Он же украл ее. Так же, как и мы. Он никак не мог быть ее владельцем. Значит, с ним ничего не должно было случиться, если принять твою версию.
– А что, если он решил оставить ее у себя? Песчинки под грузным телом Снегиря скрипнули.
– С каких пирогов? Он же вор. Зачем вору красть картину и оставлять ее у себя? Тем более такую картину. Куда он мог ее повесить? На стенку в камере?
– Но… Ты же сам сказал, что он романтический вор. И ты не знаешь, что было у него в голове. Может, он решил с ней не расставаться.
– Чушь, – уверенно сказал Снегирь, и я поразилась его уверенности. – С чем это он решил не расставаться? С твоим светлым образом, что ли?
– Если принять мою точку зрения, тогда все выстраивается. Мы ведь не думали о том, чтобы оставить ее у себя. Мы с самого начала решили продать… Мы не были опасны, и поэтому с нами ничего не случилось.
– Не верю я во всю эту мистику.
– Ты можешь не верить. И я могу не верить. Но факт остается фактом: все они умерли рядом с картиной. Должно же быть какое-то объяснение.
– Но не такое дурацкое.
– А случайные смерти от инфаркта – и Гольтмана, и Быкадорова – не выглядят по-дурацки? И на теле Лехи не было найдено никаких следов насильственной смерти.
– Ты же сама сказала, что у этого чертова Гольтмана было слабое сердце…
– Но у остальных со здоровьем все было в порядке.
– Кто знает…
– Я знаю.
Лавруха соорудил башенку из песка и теперь усердно прорывал под ней подземный ход.
– Тебе виднее. Ты же была их любовницей, не я… Заездила мужиков. Вот теперь и передо мной персями трясешь, бесстыдница.
Я инстинктивно прижала руки к груди; прилипшее к телу мокрое платье действительно выглядело двусмысленно.
– И вообще на месте компетентных органов я бы тобой занялся.
– Напиши заявление, – окрысилась я.
– Нет. Я тебя люблю и заявление писать не буду. И вообще ничего больше не хочу слышать. Ни об этой картине, ни об этом художнике.
Лавруха поднялся и с детской непосредственностью растоптал выстроенный им замок из песка. А вместе с замком были растоптаны и все мои хилые версии. Жека отпала сразу, Лавруха самоустранился, а я осталась со всеми этими загадками один на один. Кстати, за всю прошедшую ночь я ни разу не вспомнила о Жеке. И никто не вспомнил.
– Надо заехать к Жеке, – сказала я Снегирю. Лавруха, прыгавший в одной штанине, завалился на песок.
– Зачем? – спросил он.
– Нужно же все ей рассказать. Предупредить.
– Думаешь, это ее обрадует? Опять начнет распространяться, что мы решили воспользоваться дурными деньгами. Позже расскажешь, когда все утрясется. Не нужно давать лишних козырей в руки этой честной идиотки.
– Ты думаешь?
– Уверен!
– А если ее начнут трясти?
– Да кто начнет?! Она же уехала еще до того, как все произошло. Ты же в курсе, у Лаврухи-младшего понос. Я сам ее проводил. Сдал с рук на руки какому-то охраннику. Который должен был ее отвезти…
Херри-бой, до этого скучавший в сторонке, заметно оживился.
– Мы не вернемся обратно, Катрин? – спросил он.
– Нет. Мы уже никогда туда не вернемся, Херри.
– Но картина… Может быть, эта женщина – его мать – захочет ее продать… Я хотел бы поговорить. Конечно, у меня нет крупной суммы… как это по-русски… Cash… Но…
