— Где это я? — Лотар продрал глаза и безмерно удивился, увидев над собой вместо привычного закопченного потолка пронзительно-голубое небо с белыми облачками, которые куда-то нес легкий ветерок. А ведь он уже и забыл, когда просто смотрел на небо. Все кузница, да кузница…
— Проснулся? — жизнерадостно спросил его смутно знакомый парень с неровно отросшими на макушке волосами.
— Ты кто? — прохрипел Лотар. — И где это я?
— Я Григорий! Забыл? — обиделся парень. — Ты же меня вчера сам попросил с собой в Норик взять. Ты так вином накачался, что пришлось в телегу положить. Ходить ты все равно не мог. А вот где мы сейчас? Да милях в двадцати от Парижа.
— Хозяин меня убьет! — обреченно сказал кузнец. — Там же заказов целый воз.
— А разве ты вчера не назвал его жадным козлом и обманщиком? — удивленно спросил Григорий. — Ты, как услышал, что он за тебя дочь нипочем не отдаст, сразу от него решил уйти. Да и сто золотых в год на дороге не валяются.
— Сто золотых? — приподнялся на локте Лотар. Его изрядно мутило. — Что-то такое было, точно… Ты сказал, что я буду в год сто золотых зарабатывать.
— Молодец! — ткнул в него пальцем Григорий. — Начинаешь вспоминать!
— Ты меня тоже обманул? — обреченно спросил мастер. — Не может обычный человек такие деньжищи загребать.
— В Норике может! — убежденно сказал Григорий. — Его светлость герцог свое слово всегда держит. Представь, у тебя своя мастерская будет, а в ней десять подмастерьев! Представил?
— Не могу я себе такого представить, — честно признался кузнец. — Может, я домой вернусь, а? Что-то боязно мне.
— Тебе просто похмелиться надо, — сказал Григорий, который очень тонко чувствовал состояние товарища, с явным сожалением передавая ему небольшой кувшин с вином. — Ты до дна выпей, тебе гораздо легче станет.
Лотар послушал совета своего нового друга, и дальнейший путь уже воспринимал, словно во сне. Ритмичное покачивание телеги усыпило его, и он вновь погрузился в дрёму, укрывшую его на время от множества вопросов. Ему снилось, как друг Григорий подает ему все новые и новые кувшины с вином…
Небольшой обоз неспешно шел на юг. Впереди их ждал славный и могучий город Аврелианум. Через несколько столетий французы, которые почему-то перестали читать половину букв в словах, стали называть его Орлеан, но пока он еще носил гордое имя римского императора. Город был огромным. Тысяч семь, а то и все восемь человек поселилось в его стенах. Луара, которая текла рядом, дарила жизнь этой местности. Но иногда она дарила и смерть, когда уж слишком сильное наводнение превращало сады и пашни в бескрайнее море. Бывало так, что и городские стены подмывала своенравная река, а когда вода уходила, горожане вновь чинили кладку и возводили новые башни место рухнувших.
Этот город был многоязыким. Тут звучала латынь, слышалась сирийская и иудейская речь, попадались потомки готов и бургундов. И только речь франков звучала тут редко. Деревенщина селилась в деревне, а Аврелианум все еще оставался римским городом, где епископы до сих пор не смогли истребить тяги к учености. Наряду с Бордо, Лионом и Вьенном тут все еще работали лучшие школы Галлии. Труды епископа Австрина, который был человеком истово верующим, не прошли даром. Бесовское наваждение в виде античной философии, литературы и нелепых басен о человекоподобных богах с каждым годом отступало все дальше в тень, и многие учителя теперь перебивались случайными заработками, не желая идти в монастырь, чтобы переписывать труды отцов церкви.
Крохотный домишко на окраине — это все, что осталось от безбедной когда-то жизни ритора Леонтия. Случайные ученики да работа писца давали не слишком много денег, а склочнический характер, упертость и принципиальность в отстаивании своих взглядов сделали его идеальным кандидатом для Самослава. Почему? Да потому, что этому человеку в родном городе делать было больше нечего. Граф Атаульф и орлеанский епископ прекрасно знали учителя Леонтия и терпеть его не могли. А это означало, что запретить ему работать просто раз плюнуть. Ведь его величество Хлотарь второй своим эдиктом поручил святой церкви заботу об образовании и благонравии молодежи. А где благонравие, и где учитель Леонтий, который, брызжа слюной, читал наизусть Одиссею и Илиаду, как и положено человеку с хорошим римским воспитанием? Он знал не только эти труды. Его домишко был завален свитками с древними текстами, нужда в которых терялась все больше и больше с каждым годом. Дивное дело! Его величество, подаривший своей стране мир и процветание, неуклонно превращал ее в чудовищное захолустье, где даже фароны, представители старой бургундской аристократии, начали откровенно дичать, подражая в этом дремучей австразийской знати. Обильная жратва, выпивка и охота. На этом исчерпывались интересы королевских лейдов, родившихся в лесах под Кёльном. И ученый ритор Леонтий с болью в сердце наблюдал, как на его глазах умер старый римский мир, на могиле которого вырос новый, покрытый шипами уродливый цветок, названия которому еще никто не придумал.
