– Это Белла Ахмадулина! – безапелляционно заявили откуда-то снизу.
– Здрасте, я ваша тетя! – возмутились наверху. – Ахмадулина совсем в другом районе живет. У нее семикомнатная квартира и дача в Крыму.
– А вы-то откуда знаете? – не отступался нижний.
– От верблюда, – заявил верхний, и там послышался смех, видимо, домочадцев, которым пришелся по душе удачный ответ их сожителя.
– Что, в одной клетке с ним сидели? – не растерялся его оппонент, и настала очередь нижнего этажа рукоплескать остроумию своего представителя.
Я посмотрел на Сергея Степановича. Он стоял, в задумчивости облокотившись на подоконник, прислушиваясь к голосам соседей. Мне показалось, что он обескуражен их полемикой, и, пытаясь приободрить его, я сказал:
– Вообще-то она очень похожа на инопланетянку…
– Несомненно, – спокойно произнес Воробьев. – А они дураки! Ничего не понимают.
Женщина в голубом сидела в той же позе и была, конечно, так прекрасна, что просто захватывало дух.
Потом я шел домой. Общественный транспорт уже не работал, а на такси у меня не было денег. Я шел, насвистывая от скуки какую-то дурацкую мелодию, и смотрел по сторонам. И видел темные силуэты деревьев с голыми изломанными ветвями, блестящий асфальт, в котором отражались уличные фонари, дома, громоздившиеся вокруг, как египетские пирамиды. Над всем этим было небо. Ветер, родившийся утром над Ледовитым океаном, промчался над Швецией и Норвегией, миновал Ленинград, завернул по пути в Вологду, заставив ее жителей понахлобучивать на головы шапки, и к вечеру объявился в Москве. Он прогнал с ее небосвода тучи, весь день висевшие над городом, и сам скончался от этого последнего усилия. Над Москвой засветились звезды.
Я их видел собственными глазами. Яркие белые точки, они рассыпались в черной бездне, как будто кто-то неосторожно порвал нить с бусами. Теперь их уже не собрать, не нанизать на крепкую суровую нить, не надеть на шею любимой девушке.
Так и будут они вечно висеть над моей головой. Каждая из них – как одинокий глаз тайфуна в штормовом океане. Мне стало грустно. Я вдруг представил себя стариком. Этаким согбенным седым стариканом с мутным слезящимся взглядом. Я сижу в зимнем лесу, опершись подбородком о шершавую ручку древней клюки, и снег лохматыми мокрыми хлопьями падает мне на лысину. Кругом темно и безлюдно. Я вспоминаю все, что было, и собственная жизнь кажется мне хрустом сломанной ветки. Я вспоминаю сегодняшний вечер, и девушку по имени Катя, и ее отца – не помню, как звали, – и интересную даму, и мужчину, что жаловался на сына, который пьет концентрированное молоко неразбавленным. Их всех давно нет в живых: ни дамы, ни мужчины. Нет Воробьева, нет Синицына… И женщина в голубом давно перестала выходить на связь с инопланетной цивилизацией. И мамы нет… И отца…
Остались звезды. И осталась еще дурацкая мелодия, которую я насвистывал в тот далекий осенний вечер. Они все те же. И звезды, и мелодия. Звезды – там, наверху, а мелодия?.. Вот она.
И старик, задрав голову и обратив иссохшее лицо к небу, засвистел что-то ужасно легкомысленное и до боли знакомое.
В конце мая Весна прощается с Москвой. Ласковая и беззащитная, уходит она, уступая место напористому и деловому Лету. Весна оставляет нежный загар на лицах людей и уходит, унося ночную прохладу и теплый ветер, первую любовь и прозрачные дожди.
Москва тоже прощается с Весной.
– До свидания! Надеюсь в следующий раз увидеть вас пораньше.
– Все зависит от Зимы. Старая карга совсем спятила в этом году.
– Да уж, потрепала нервы. Так вы постарайтесь на следующий год…
Конечно. Весна постарается. И на следующий год, и еще через год, и через двадцать и тридцать лет, и еще много-много раз постарается. Как бы мучительно долго ни тянулась Зима, все равно она придет, наша короткая и верная Весна.
И тоже в конце мая светло-желтое малопримечательное здание театрального училища начинает самым невероятным образом демонстрировать свои магнетические свойства, они достигают апогея в июле и сходят на нет к концу августа. Сотни и даже тысячи юношей и девушек, исполненных стремлением к славе и тем благам, какие она незаметно с собой приносит, собираются у дверей с надписью «Приемная комиссия». Они образуют тесные группки вокруг многоопытных абитуриентов, безуспешно поступающих пять лет подряд и знающих все на свете. Закаленные конкурсной борьбой молодые люди чувствуют себя в стенах училища как в родном доме: их знают все преподаватели и секретарши и на экзаменах встречают дружескими улыбками. Несмотря на это, они опять проваливаются и вновь погружаются в странную околотеатральную жизнь, которую ведут вплоть до следующих экзаменов. Слабости и причуды профессоров, набирающих актерские мастерские, известны им до самых интимных подробностей. Впрочем, в конце концов какой-нибудь педагог рассеянно задает им вопрос, полный живого участия:
«Как, вы разве еще не закончили училище?» – И зачисляет к себе на курс.
