Но основную массу абитуриентов составляют новички, чрезмерно искренние девочки и задумчивые мальчики, только что окончившие в этом году школу. Провалившись на экзаменах в театральный, они отправятся поступать, скажем, в мясо-молочный, успешно поступят, станут видными работниками общепита и на старости лет будут с грустной улыбкой рассказывать внукам о своей заветной мечте и своем, «в сущности, истинном призвании».
Все они, и многоопытные и зеленые, утверждают, что с детства бредили театром, играли в школьных капустниках и не представляют себе жизни без запаха кулис и того заветного неизвестно чего, какого-то, знаете ли, «внутреннего удовлетворения»; а на самом деле мечтают о том, как они станут знаменитыми, неотразимыми, неподражаемыми, будут ездить на международные форумы, пить там коктейли в обществе самых красивых женщин и мужчин мира и снисходительно отдавать свои пиджаки на растерзание восторженным поклонникам. Они ничего не знают об актерских биржах, о блуждании из одного провинциального театра в другой, обивании порогов киностудий в стремлении получить место в групповке или хотя бы массовке, где на их уже седые головы обрушится со стороны мальчишки-ассистента раздраженная брань.
Среди поступающих немало действительно талантливых и самоотверженных людей, но и они нередко проваливаются, потому что приемная комиссия, просмотрев за неделю тысячи три юных Качаловых и Комиссаржевских, мечтает лишь распустить театры и заняться выращиванием арбузов.
Каждый год у Юры Стукалова портилось настроение, когда он пробирался в институт сквозь толпы абитуриентов. Его охватывало чувство необъяснимого стыда за них и за себя, и не верилось, что так было и с ним. Тогда все произошло настолько удивительно быстро, что, когда он приехал после экзаменов домой, в Куйбышев, никто не поверил, что Стукалов поступил на актерский. После школы и службы в армии лето провалялся он на волжских пляжах, еще с полгода, не зная, куда приткнуться, подрабатывал где попало, а потом поехал в Москву и поступил в театральное училище, покорив комиссию фигурой атлета, выцветшими, как степное небо, глазами и флегматичной тягучей речью коренного волжанина.
Юра прошел заполненное фойе и поднялся на второй этаж в аудиторию, в которой четыре года занималась их мастерская и которую теперь, когда репетиции дипломных спектаклей проводились в актовом зале, приспособили под костюмерную. Здесь трое молодых людей в римских тогах резались в карты, обмениваясь репликами, обличающими все присущие партнерам слабости. Юра поздоровался с сокурсниками, дал им несколько дельных советов, которым, разумеется, никто не последовал, и отправился за ширму переодеваться.
Спустя несколько минут в аудиторию влетел Витя Фарсадов, а следом за ним – Стасик Костенко, отчего в помещении запахло продукцией Бадаевского завода.
– Вы, видимо, всю ночь изучали труды Прудона, герр Костенко? – поинтересовался студент Зубов, оправляя тогу, чтобы прикрыть карту, которая в этот момент упала на пол.
– У вас, Зубов, под тогой карта, и ее появление на столе может совершенно изменить ход матча, – холодно ответил Стасик.
– Нехорошо! – сказал студент Селезнев, испепеляя студента Зубова взглядом.
– Возмутительно! – лаконично подтвердил студент Прибудько, брезгливо бросая на стол все карты, включая и те, что прятал под тогой.
Окончательно посрамленный студент Зубов сказал в ответ несколько колкостей студентам Селезневу и Прибудько, после чего произошла легкая словесная пикировка и был выявлен ряд новых недостатков у заинтересованных лиц. В заключение беседы студенты Зубов, Селезнев, Прибудько, а также принявшие участие в обсуждении Витя Фарсадов и Стасик Костенко пожали друг другу руки и договорились о месте и условиях следующего матча. В этот момент из-за ширмы появился Юра Стукалов в тугих рейтузах и сером колете. Он быстро вошел в курс дела и пересказал содержание какого-то французского фильма из жизни профессиональных картежников.
По этому поводу каждый счел своим долгом припомнить совершенно правдивую историю, приключившуюся с ним либо в крайнем случае с очень близким другом. Беседа заняла не более часа и была прервана появлением педагога мастерской Марьи Ивановны Нестеровой. Она обвинила молодых людей в лени и распущенности. Напомнила об их учителе, народном артисте, который отрывает свой талант от народа, чтобы тратить его вот на таких никчемных болтунов. Она поклялась пальцем о палец не ударить, когда их дипломные спектакли с треском (несомненно) провалятся, а в заключение нарисовала картины ближайшего будущего в столь неприглядном свете, что слабый духом студент Зубов искренне затосковал, а безалаберный студент Прибудько с жалостью вспомнил свое безмятежное детство.
Затем Марья Ивановна потребовала, чтобы все шестеро отправились на репетицию немедля, если, конечно, у них есть еще «грамм совести».
«Грамм совести» был, и все повалили гурьбой в актовый зал, где в это время понапрасну пропадал талант народного артиста, профессора Капустина И. О.
