Входит Антоний (студент Стукалов). Впрочем, не успел он и рта раскрыть, как из зала послышался гневный голос Игната Олеговича: «Сто-оп!», – и все замерло.
Игнат Олегович был вне себя. Он стоял, широко расставив ноги, и ноздри его, как пушечные жерла, были нацелены на сцену.
– Что?! Что происходит?! Вы что тут представляете?! Чему вас учили четыре года?! Это же издевательство! Черт знает что! Вы, видимо, забыли, что через месяц у вас диплом? Вы, должно быть, думаете, что с вами будут церемониться? Не-ет, дорогие мои, никто не будет!
– Безобразие! – присоединилась к профессору Марья Ивановна. – Кстати, я не понимаю, почему Стукалов появляется на сцене в костюме испанского гранда? Вы что, думаете, древние римляне носили колеты?
– Ничего я не думаю! – огрызнулся Стукалов. – Я считал, что сегодня у нас Кальдерон.
– Стукалов, голубчик, надо же расписание читать. Ты читать-то умеешь? – возмутилась Марья Ивановна.
– Это две стороны медали, – продолжал Игнат Олегович, – удивляться, Марья Ивановна, тут нечему. Разболтанность, расхлюстанность, и результаты мы видим на сцене. Нет, так продолжаться не может. Или вы будете работать, или пеняйте на себя!
– Да что работать! Каждый день мизансцены меняем, – пробурчал Юра негромко, но достаточно явственно, чтобы слышали в зале.
– Ты текст лучше бы выучил. Текст до сих пор забываешь, – строго сказала ему Марья Ивановна.
Юра пошел за кулисы, где на фирменном ящике сидел, притаившись, Костенко.
– Ну что, бушует? – спросил он.
– Извержение Везувия!
– Куда вы там попрятались? – раздался грозный голос Игната Олеговича. – А ну, все на сцену! Работать будем.
Юные служители Мельпомены, как кроты, начали выползать из укромных местечек, которыми так богаты театральные кулисы. Понурив головы, они сильно смахивали на побитых щенков. Игнат Олегович вернулся на свое место.
– Голубчики мои, – неожиданно спокойно обратился он к студентам, – я понимаю, что вы устали. Все мы устали. Работаем много… Но диплом же, диплом! А как же в театре актеры работают – и репетиции, и спектакли каждый день? Надо собраться, ребята. Ну, давайте еще разок пройдем, по-серьезному!
Игнат Олегович откинулся на спинку стула, шумно вздохнул и сделал знак рукой: «Начали».
Спустя четыре часа Юра Стукалов вышел в холл второго этажа и закурил сигарету в ожидании своих друзей – Стасика Костенко и Вити Фарсадова. Витя появился через несколько минут.
– Чего ты такой пасмурный?
– Да так. – Юра, тщательно прицелившись, метнул окурок в урну, стоявшую в противоположном углу. Не попал.
– Может, пива попьем? – предложил Витя.
– Неохота. Да и денег нет.
– У меня рубль остался. Займем.
– Нет, я уже семьдесят должен.
– Пара рублей ничего не изменит.
– Неохота.
– В чем дело-то? Ты можешь объяснить?
– Отвяжись!
Наконец появился Стасик Костенко. Втроем они вышли на бульвар и уселись на скамейку. Солнце роняло желтые пятна на их лица, а теплый ветер шевелил волосы. Две школьницы прошли мимо, затем пробежал длинный парень в клетчатой рубашке, потом две старушки с палочками, две мамы с колясками, четыре кошки, пять собак, несметное количество голубей и воробьев, маленький толстый мужчина, громко певший арию Мефистофеля на мотив арии Ленского, два солдата и один кавказец с двумя девушками.
Три раза у них спрашивали, который час, два раза просили закурить, один раз узнавали, как добраться до Ваганьковского кладбища, и еще раз – где находится Пушкинский музей, один раз интересовались, где поблизости ресторан.
Наконец Юра сказал:
– Был я вчера в Центральном театре.
– Ну и как? – с полным безразличием спросил Стасик Костенко, прикрывая глаза.
– Они меня берут.
– Ну? – восторженно воскликнул Витя. – Поздравляю!
Веки Стасика слегка дрогнули, он промолчал. Юра посмотрел на него, криво ухмыльнулся, полез за сигаретой, но достал пустую пачку, смял ее и швырнул на землю.
– Прописку они мне сделать не могут, – сказал Юра. – Если бы у меня была прописка… – Он не договорил и вновь посмотрел на Костенко, веки которого остались неподвижными.
– Да-а, – протянул Витя Фарсадов, почесывая лоб. – Неужели не могут?
– Нет, не могут.
– Не каждого приглашают в московский театр, – продолжал Фарсадов.
– Ты им что-нибудь показывал? – спросил Стасик.
– Нет. Главреж сказал, что видел меня на зимнем показе и хотел бы взять, но у театра нет возможности прописать меня в Москве.
Они замолчали.
Витя Фарсадов подумал, что его-то никогда не пригласят в московский театр. Он не страдал чрезмерным честолюбием. Лишь иногда в душе шевельнется чувство не то горечи, не то досады, но так же быстро исчезнет. Сейчас, за полтора месяца до окончания училища, он так же мало представлял себя профессиональным актером, как и четыре года назад.
Его дни летели, как осенние листья, и он с улыбкой смотрел им вслед без сожаления и сомнений.
