Игнат Олегович Капустин принадлежал к тому разряду людей, которые на вопрос, какая сегодня погода, вне зависимости от происходящего на улице заводят глаза, раздувают ноздри и после длительной паузы значительно ответствуют: «Скверная». В свое время Игнат Олегович был очень красив. Впрочем, и сейчас, в неполные шестьдесят лет, он сохранил благородную осанку и уверенность в своей неотразимости, что и вправду делает мужчину красивым. У него были прекрасные, с сильной проседью, густые волосы, ясные карие глаза, большой чувственный рот и неожиданно крепкий, волевой подбородок, который, может быть, несколько и не подходил к другим, столь одухотворенным чертам, но зато сыграл немаловажную роль в его блестящей карьере.
Сейчас он сидел в двенадцатом ряду актового зала в позе человека, глубоко оскорбленного и униженного. Несколько учеников, наиболее преданных и любимых, притихли вокруг него, изобразив на лицах соответствующее моменту выражение грусти и участия. Появление шестерых блудных сыновей не нарушило безмолвия. Марья Ивановна на цыпочках приблизилась к Игнату Олеговичу и зашептала ему что-то на ухо, отчего тот вздрогнул и даже поморщился, но в следующее мгновение вновь погрузился в глубокое размышление. Так прошло еще с полчаса, на протяжении которых все окружающие хранили почтительное молчание, после чего Игнат Олегович слабо махнул рукой и сказал: «Ну ладно, давайте репетировать». Все скопом бросились на сцену, но Марья Ивановна остерегла:
– Я попрошу участников четвертого акта! Правда, это не значит, что все остальные будут болтаться по коридору. Достаточно поваляли дурака. Всем оставаться на местах. Окна зашторить. Тишина!
– Что у вас там? – томно полюбопытствовал Игнат Олегович.
– «Антоний и Клеопатра», – услужливо сообщила Марья Ивановна.
– Очень хорошо, – кивнул Игнат Олегович. – Посмотрим.
– Так, прогоним шестую сцену! – Марья Ивановна захлопала в ладоши.
Лагерь Цезаря близ Александрии.
Трубы. Входят Цезарь (студент Костенко), Агриппа (студент Фарсадов), Энобарб (студент Прибудько) и свита (студент Селезнев). Сперва они толпой останавливаются посреди сцены, потом Цезарь бродит в раздумье как неприкаянный. Агриппа вкупе с Энобарбом и свитой молча ждут приказаний.
Цезарь хлопает себя по лбу и пальцем подзывает Агриппу, но тот решает, что зовут не его, и выталкивает вперед Энобарба, никуда идти не желающего, в результате чего возникает неразбериха. Наконец недоразумение улажено, и Агриппа почтительно подходит к Цезарю. Тот кладет руку ему на плечо и доверительно бормочет:
Агриппа преданно смотрит Цезарю в глаза и бодро соглашается:
Он уходит, зачем-то подмигивая Энобарбу.
Цезарь пристально смотрит на Энобарба, отчего тот начинает глупо улыбаться. Цезарь, которому, видимо, опостылела тупая физиономия Энобарба. обращает свой взор к немногочисленной свите, но и там не найдя залежей мудрости, поворачивается к зрительному залу:
изрекает он, после чего воцаряется томительная пауза. Цезарь нетерпеливо озирается по сторонам, а Энобарб и свита громко шепчут: «Зубов!» Наконец на сцену выбегает гонец (студент Зубов), проделавший, похоже, утомительный путь из буфета. Он давится сосиской и делает руками знаки, давая понять, что у него очень важное сообщение. Цезарь с достоинством ждет, а Энобарб и свита всячески подбадривают гонца, грозя кулаками. Наконец тот выпаливает:
– Антоний выступил!
Все присутствующие с облегчением вздыхают и радуются этому поразительному известию, после чего Цезарь непонятно кому говорит:
Энобарб, свита и гонец приходят в восторг от столь блестящей стратегии и во главе с Цезарем покидают сцену. Правда, Энобарба в последний момент удается общими усилиями втолкнуть обратно. Он испуганно смотрит в зрительный зал, краснеет, бледнеет и с грехом пополам выкладывает свои заветные мысли:
Проведя этот сеанс самобичевания, Энобарб отирает пот со лба и сморкается в край тоги.
