И когда уже напряжение достигло своего предела, а из груди вырвался шумный выдох от чрезмерно волнительных ласк Мари, в комнату вернулся панк за оставшимися парнями.
— Босс, ты чего там?
— Ничего, — он отвернулся. — Нашли ту потаскушку?
— Неа. Никто ее здесь не видел. Зря приперлись, фигли.
— Никто, значит… Ладно. Сегодня валим из города, так что напоследок развлечемся. Сколько там?
— Бабенок, ну… штук пятнадцать, все молоденькие и в соке. Плюс одна училка, ничо так, свеженькая еще. Ну и говно-пацанов где-то столько же, отбаранили почти всех, уже никто не рыпается.
— Хорошо. Трахаем баб, сколько влезет, можно не церемониться и рвать под мясо. Оторвемся от души на прощание. Как там Рико?
— Ох, ёба… — панк нервно хохотнул. — У него шары размером с яблоки, такие, едрена наливные. Мужик, по-моему, вообще слетел с катушек, герыч ему весь мозг через жопу вынес. Эта сучка его в больного неадеквата превратила, шваль ебаная.
Проворчав еще что-то, панк пнул корчащегося на полу старшеклассника со сломанной челюстью, взял за шкирку второго, притихшего, и потащил их в зал. Блондин, проводив его взглядом, сплюнул на пол и тоже направился к выходу, но неожиданно замер возле сжавшейся у ножек дивана светловолосой девушки, тихо поскуливающей от ужаса и натужно пытающейся сдержать накатывающий плач.
— Шлюхи, значит. Любите потрахаться?
Намико горько всхлипнула и закрыла лицо руками.
— Это неправда… Нет… Неправда…
— Вы у меня сегодня натрахаетесь вдоволь. Пошли, суки, я вам дыры в колодец растяну.
Схватив ее за руку, он без церемоний потащил девушку за собой, ничуть не смущенный ее прорвавшимся плачем, истощенным сопротивлением и беспомощными подергиваниями слабых конечностей. По пути блондин остановился возле Яёи и также грубо приподнял ее за волосы второй рукой, потянув к выходу. Та хоть и не брыкалась, и даже не рыдала, сохраняя на лице отрешенное разбитое выражение, но, кажется, уже пришла в чувства и в какой-то мере осознавала происходящее, взирая на парня не пустым, но слабым и мутным взглядом, словно безуспешно пытаясь пробудить в себе тревогу или хотя бы интерес к происходящему, однако постоянно проваливаясь в омут глубокой внутренней боли на дне надломленной души.
Когда они трое, наконец, скрылись за дверьми, Синдзи смог позволить себе выдохнуть, не сдерживая стона, и попытаться оттолкнуть в сторону прилипшую Мари, все так же вылизывающую его ухо и усиленно трущуюся своими плотными грудками по спине.
— М-Мари, хватит уже, — твердым негромким голосом скомандовал Синдзи. — Отвали!
— Чего ты такой дерзкий, ня? — мурлыкнула она, облизнувшись и оскалившись в хищной самодовольной улыбке. — Давно по яйцам не получал, ня?
— Ты… Ох. Извини.
Он глубоко вздохнул, чтобы унять накатывающую дрожь.
— Та «потаскушка», о которой они говорили, — это ведь про тебя?
— Знаешь, девушка от такой фразы может и обидеться.
— Давай опустим эту часть с брачными играми. Что ты такого сделала, что привела в ярость пять быдловатых перенакаченных яростью быков?
— Ах, моя слава идет впереди меня… — лирично пропела девушка, приложив ладошки к вспыхнувшим щечкам. — Неужели я пала столь низко, что при упоминании эпитетов «шваль» и «быдло» сразу вспоминается мой образ?
— И все же?
Мари изогнула краешки губ, коварно ухмыльнувшись.
— Ладно, твоя взяла, это я их привела. Правда, нечаянно, и вообще как-то неловко получилось. Сейчас расскажу, пойдем пока поглядим, что голубчики устроили в актовом зале.
Синдзи ничего не оставалось, кроме как повиноваться соскочившей на пол и потащившей его за руку к другой стене девушке, аккуратно маневрируя среди гор мусора и стараясь не производить шума.
