Спустя полчаса он вернулся домой. Ноги уже почти не держали его, боль, ставшая привычной и в чем-то даже неотъемлемой частью агонизирующего тела, затмила собой ту жуткую тяжесть на сердце, с которой Синдзи оставлял тело Маны внизу. В какой-то момент возникла мысль, что больше всего мучений доставляет не его собственное израненное тело, а обваливающаяся в черноту бездны, словно островок на краю обрыва, душа. Измотанный, он с трудом дошел до собственной комнаты, плюхнулся на кровать и тут же едва не провалился в небытие. Но такой роскоши его сознание позволить себе не могло, не в этот момент. Убедившись, что бездействие и расслабленность лишь обостряют боль, Синдзи поднялся, вытер осточертевшие слезы, переоделся в новую одежду и вышел в коридор, где его встретили встревоженные и Аска и Рей с одинаковыми глазами, источающими немую мольбу.
— Я же сказал, чтобы вы проваливали. Вон отсюда, обе. Вы мне больше не интересны.
Лазурные глаза наполнились слезами так быстро, словно блюдца под тропическим ливнем.
— Икари-кун… — дрогнувшим голосом произнесла Рей. — Что ты…
— Надоели уже. Синдзи то, Икари это… Пищите, как беспомощные котята, а сами годны только щели под член подставлять. Скука. Даже трахать вас больше смысла нет, вы и так любой потаскухе фору дадите в мастерстве. Можете отправляться на панель, отсасывать у старых пердунов и стелиться под прыщавых говнюков, мне все равно. Уходите и не возвращайтесь.
Рей открыла рот, будто слова застряли в ее горле, и впервые Синдзи увидел в ее глазах настоящие, горькие, выстраданные слезы. А вот Аска, наоборот, притихала, распахнув глаза в столь непомерном ужасе, который, казалось, вот-вот расколет ее сознание, и из груди донесся хриплый, потерянный, чужой голос:
— Как же… так… Ты… ты обещал… Что мы будем вместе… всегда… Что ты позаботишься обо мне… защитишь… будешь рядом…
Аска запнулась и затряслась, схватившись за грудь, как от внезапно поразившего ее сердечного приступа. Но Синдзи лишь устало рассмеялся.
— Бросьте, я просто забавлялся. Мне нужно было подчинить вас, воспитать покорность и сделать своими, а сейчас большего от вас уже не добиться. Пойду, найду еще с кем поразвлечься, а вы, мои дорогие, гуляйте. Пока.
Оставив девушек за спиной, Синдзи поспешил покинуть квартиру, уже на выходе расслышав их переполненный ужасом и горечью вой, глубокий надрывной плач, смешанный с криком самого тяжелого отчаяния, какое только могло вобрать в себя девичье сердце. Он спускался по лестнице, пару раз сорвавшись и едва не расколов голову о каменные ступеньки, его разум рассыпался на куски и собирался в каком-то причудливом вихре, создавая жутки пугающие образы, тьма то заливала грудь, то испарялась и отключала глаза, повсюду гремела боль, будто весь мир был соткан из одних только ее острых тонких нитей, и тело попеременно начало отказывать. Синдзи уже не помнил, как вполз в фургон, как сорвал машину с места и на огромной скорости полетел по дороге. Он не помнил шоссе, не помнил колонну броневиков, полицейский кордон, толпу людей, кидающихся на мужчин в форме и с прозрачными щитками перед собой, память смутно запечатлела лишь служебный вход в Геофронт, бесконечно длинный лифт, купол над головой и последнюю дорогу до исследовательского центра — самую тяжелую и едва не прикончившую его окончательно. Когда он ввалился в кабинет доктора Акаги, сознание уже покрылось мглой и скрутилось в одну крошечную черную точку.
— Господи, Синдзи, что же ты с собой делаешь? — обеспокоенный, нежный и усталый женский голос выдернул его из безмятежной глубины в реальный мир боли и страданий. После первой вспышки искусственного света глаза обнаружили вокруг привычную больничную обстановку и строгих людей в белых халатах, среди которых — ближе всех — опознавалась взрослая, уже кажущаяся не соблазнительной, но с сердечной теплотой склонившаяся приятная женская фигура.
— Ну и где ты на этот раз умудрился так себя покалечить? — сведя брови, сердито произнесла Рицко, но, приметив открывшиеся глаза Синдзи, мотнула головой. — Нет, даже не хочу знать.
— С лестницы упал… — улыбнувшись, произнес тот, и едва не вывернул желудок наружу от странного ощущения неестественной легкости в теле, будто все его органы заменили на поддельные аналоги из вонючего пластика и скрученной ваты. — Ох…
— Постарайся не шевелиться. Тебе ввели викодин — болеутоляющее, возможно, почувствуешь себя странно, не исключено ощущение пустоты в теле, легкой эйфории или тяжелой депрессии с последующей длительной тошнотой и галлюцинациями. Я скоро закончу.
