Все это время он не бездействовал, а выкручивал себе травмированный палец. Несмотря на не до конца выветрившийся из ладони лидокаин и остатки наркоза в крови, притупившие чувства, боль обожгла руку, как только он стянул бинты и попытался пошевелить вывихнутый палец. И тогда, собравшись и отстранившись, Синдзи начал медленно его расшатывать, движение за движением выкручивая из сустава и разрывая только зажившие сухожилия, внутренне крича и воя от нестерпимых ощущений. Несколько раз он частично терял сознание, так и не вскрикнув, но не выдержав адской рези в пальце, и каждый раз в себя его приводили крики девушек, их мучения и агония. Смерть Рей и переполненный страхом и болью вопль Аски были последней каплей — собравшись, Синдзи окончательно выдернул палец из сустава так, что тот остался болтаться на одной коже и мясе, тут же взревел и едва не отключился, но из последних сил замутненного сознания приложил его к ладони, пропустил под браслетом наручника и таким образом освободился.
А теперь он стоял прямо перед ошалевшей Мари и залившейся слезами Аской, уже проваливающейся в омут беспамятства от боли, и, несмотря на жуткую боль, был готов действовать.
— Ты… — дрогнувшим голоском пискнула округлившая глаза Мари. — Ты сломал себе палец? Как?..
Дальше комната будто закрутилась в фантасмагоричном калейдоскопе: Мари, позабыв об Аске, рванула с места к выходу, Синдзи метнулся за ней, по пути лишь наклонившись для того, чтобы подобрать все еще жужжащий шокер, а девушка, не успев справиться с замком, пнула ногой столик и опрокинула в его сторону свою сумку. Тот, отмахнувшись, в ответ схватил подвернувшийся под руку табурет со сломанной ножкой и метнул его в голову Мари, которая, не успев увернуться, получила удар по затылку и, пошатнувшись, рухнула на пол. Прыгнувший на нее Синдзи нанес по телу девушки с десяток крепких ударов табуреткой, держа ее неповрежденной рукой, разбил ее лицо в кровь, сломал очки, пару ребер, усеял ее гладкую мраморную кожу черными синяками, затем сдавил гордо локтем, а другой рукой задрал ее юбку и рывком, содрав кожу с влагалища, погрузил в него шокер до основания, и только тогда, наконец, остановился.
— Я… — донесся ее слабый придушенный голос, — я думала… что ты сначала бросишься… спасать их…
Синдзи неопределенно скривился и хмыкнул.
— Говорил же — они мне не интересны. У меня другая цель.
Неожиданно наклонившись, он бережно поцеловал Мари в разбитые губы, а затем улыбнулся, сказав:
— Спасибо за все, вот только…
И его рука нажала на кнопку шокера.
— Я уничтожу тебя.
Мари приходила в себя медленно — сначала слабо качнулись ее длинные ресницы и дрогнули веки, затем обнаженные прелестные грудки пришли в движение, колыхнувшись от чуть более глубокого дыхания, возвестив о возвращении сознания девушки. Ее слегка поблекшие из-за крайне долгого пребывания в небытии сине-изумрудные глаза с призрачным отблеском стали неспешно отворились, словно с трудом продираясь сквозь обретшую плотность завесу яркого дневного света, молочной массой залепившего все пространство вокруг. Как только ласкающий теплом солнечный луч упал на голову Мари, зрачки ее сразу же сузились до размеров двух черных булавочных головок, а расслабленное, украшенное глубокими, но уже зажившими и отчасти растворившимися кровоподтеками личико дернулось в машинальном рефлексе и еле заметно скривилось — насколько ему позволили синяки и ушибы.
Девушка моргнула, со второй попытки все-таки раскрыв глаза и обретя способность видеть, но еще не выветрив из головы спутавшую сознание мутную дымку и не обретя контроль над телом. Однако по мере того, как порциями стремительно возвращалась память и активировался мыслительный процесс, взгляд ее делался все осмысленнее, чище и ярче, обретая свою искомую красоту. События минувших часов или даже, может быть, дней головокружительным водоворотом пронеслись перед глазами, наполнив сознание ее персональными, еще не успевшими выветриться эмоциями, переживаниями, стремлениями — всем тем, что составляло ее личность. А за ними последовали и чувства, глубокие, даже интимные — гнев, радость, возбуждение, страх, надежда, благоговение, разливающие по венам трепет и наполняющие сердце обжигающей теплотой, и тело от неожиданной лавины ощущений ответило непроизвольной судорогой, заставив рывком дернуться конечности. Вот только что-то их удержало, не позволив шевельнуться даже на сантиметр, и мозг Мари, перегруженный вихрем нейронных сигналов, в беспомощности обрушил разум в хаос из одного треска, шума и крутящегося вихря.
— О-о-ох… — послышался ее болезненный голос, дрожащий из-за подступившей к горлу тошноты. — Мне плохо…
Еще минут десять ей пришлось потратить, чтобы хотя бы собрать из осколков воспоминаний общую картину и развеять режущий калейдоскоп перед глазами, поборов мутящий стон.
