— Что уж и говорить, если любое повреждение тела, любая болезнь или прочее состояние организма, причинившее любому другому человеку лишь страдание, вызывают во мне одно наслаждение. Пришлось долго приучать себя не кромсать при первой же возможности. Поверь, это не так просто, когда малейшая царапина щекочет, как при страстной ласке, а перелом костей приводит к невероятно бурному оргазму. Казалось бы, я самый счастливый человек на свете, но, увы, как и любые другие ощущения, моя сладкая боль имеет свойство притупляться и слабеть, поэтому, чтобы я окончательно не угробила себя в буйном экстазе, врачи ослабили нервный столб в позвоночнике и искусственно подавили мою чувствительность, заменив часть рецепторов на синтетические аналоги, способные лишь передавать тактильную информацию. Стало невыносимо тяжело чувствовать, что эта манящая боль где-то рядом, что наслаждение ждет тебя буквально в одном шаге, но не иметь возможности достичь его. Лишь только сексуальное возбуждение — исключительно психологическое — способно хоть как-то расшевелить мое тело, на некоторое время вернув ему способность воспринимать боль, а следовательно, наслаждение. Вот такая вот замкнутая петля.
Ненамного замолчав, Мари отвела взгляд к окну, будто из стыда или опасения показаться каким-то монстром, уродцем. Но через секунду заговорила вновь.
— Вторую ошибку ты допустил, предположив, что моя болезнь связана с тем групповым изнасилованием. Нет, все началось гораздо раньше. — Синдзи не мог не расслышать, как тяжело ей дались эти слова, но девушка, преодолев какой-то внутренний барьер тяжести и подавленности, продолжила. — Мне исполнилось шесть лет в тот день, когда отец впервые изнасиловал меня. Насколько я знаю, моя мать умерла во время родов, так что день рождения всегда был черным днем для меня. С его приближением из года в год папа грустнел, становился все мрачнее, строже, а ровно в тот день, сколько я себя помню из детства, напивался и каждый раз жестоко меня избивал. Чего уж говорить, в том возрасте больше всего на свете я боялась своего дня рождения. К своему шестилетию я как обычно спряталась под кроватью, надеясь, что хотя бы в этом году папа не разозлится, но я даже и представить не могла, что меня ожидает. Когда он вернулся домой и после опустошенной бутылки поднялся в мою комнату, я едва не лишилась дара речи от его ужасающего взгляда — вместо обыкновенной злости и ненависти в его глазах отразилась невыносимая тяжесть, будто черные грозовые облака заполнили его душу. Тогда я еще не поняла, что это было выражение сломленной пустоты, потери надежды, смерть при жизни. Я онемела от страха, обледенела и только крупно затряслась, потому что видела по его глазам, что больше бить он меня не будет. Вместо этого папа опрокинул меня на кровать, перевернул на живот, разорвал мою пижамку и с нечеловеческой силой, мощью, безжалостностью жестко изнасиловал. В одном порыве он воткнул свой просто огромной член в мою киску, ты представляешь, Синдзи, исполинский столп в детскую несформировавшуюся писючку, чьи губки походили на простые складки кожи, а дырочка влагалища не достигала и размера ноготка!
Произнеся последнюю фразу с надрывом, Мари вдруг затряслась, покрывшись мурашками, и далее стала говорить тихо, старательно скрывая дрожь и не показывая выдавившиеся слезы на устремленных в сторону окна глазах.
— Я закричала так сильно, что сорвала голосовые связки до крови. Знаешь, Синдзи, я много видела боли на своем коротком веку. Я видела, как мужчины скулили, плакали, орали, словно дети, я видела отчаяние и муки слез женщин, я причинила многим людям просто нечеловеческую боль. Но еще ни один человек на планете за всю мою память не орал так, как кричала я в день своего шестилетия. Моя киска рвалась с мясом, кровь хлестала по простыне, плоть выворачивалась наружу, весь низ моего живота превратился в один мясной фарш, а я кричала и кричала, я хрипела и булькала в пене, я пыталась содрать с себя кожу своими маленькими ноготками, потому что это было невыносимо больно, это было нечеловечески, просто нереально как больно, это невозможно было вытерпеть. Я плакала огромными солеными слезинками, которые заливались в мой ревущий рот, я захлебывалась в соплях, я молила, чтобы мои мучения прекратились, чтобы я умерла, но тело перемалывало все в новых и новых волнах боли, одна сильнее другой. И папа драл меня полтора часа без остановки, рвал и пронзал брюхо своим членом, даже когда от влагалища и матки ничего не осталось, и я уже потеряла все силы, чтобы кричать, чтобы даже дергаться, я только беззвучно плакала и сипела от непрекращающейся боли, этих скользящих раздирающих ощущений, треска плоти, скрипа натертой до кровавой рези кожи, чувства раздвигающегося мяса в чреве, ударов крепкого столпа о живот. Кажется, я уже была мертва, но даже тогда боль не покидала меня…
Мари не смогла сдержать слез в своем голосе. Замолчав, чтобы не всхлипнуть, она сделала долгий перерыв, так и не повернув голову к Синдзи, лишь вздрагивая от внутренних уколов на сердце.
