— А потом я вдруг испытала оргазм. Оргазм такой силы, что мое тело вспыхнуло пламенем невероятных чувств, в котором смешалась вся та жуткая боль, все мое сокрушение, горечь, страх, и все это вдруг перемешалось вихрем, загорелось, заискрилось, вспыхнуло и разлилось жидким светом по венам. Мое разорванное, истерзанное тело словно пронзила молния — не страшная и убивающая, а легкая, воздушная, ласкающая, внутри будто затрепетали сотни, тысячи бабочек, кожа превратилась в расцветающие лепестки, а в животе, в его основании будто взорвалась сверхновая звезда, залив каждую клеточку моего тела невероятным, завораживающим, восхитительным, просто неописуемым наслаждением. Я закричала вновь, на этот раз сладостно, восторженно, возбужденно, мгновенно позабыв обо всей той боли и ужасе, что пожирали меня секундой ранее, потому что я была выше небес, я парила в экстазе, мой разум затуманила одна нежная пьянящая пелена блаженства. Бурный, бешеный, неистовый оргазм длился больше получаса, не угасая ни на толику, все то время, пока отец насиловал меня — и в киску, и в попку, и в ротик — а я, захваченная этими волшебными ощущениями, лишь подчинялась его движениям и скользила по его члену, била на нем бедрами, лизала и глотала сперму, совершенно ничего не понимая, да и не желая понимать. В тот день, даже не имея ни малейшего представления о том, что такое оргазм или хотя бы секс, я испытала самую жуткую боль, последнюю в своей жизни, и самое сладкое наслаждение. И все последующие дни я пыталась это повторить, но так и не приблизилась к подобному ни на йоту.
Вновь выдержав паузу, Мари все-таки повернула к Синдзи лицо, одарив его теплым прослезившимся и немного сконфуженным взглядом, и неловко улыбнулась.
— Знаю, что ты думаешь, — я полная дура. Да, наверное, так и есть. Моего отца посадили после того, как обнаружились следы изнасилования при медосмотре. Мне сказали, что он покончил с собой, не дожидаясь суда. Меня же отправили в НЕРВ, ну а остальное, полагаю, ты знаешь — все эти изнасилования, игры с мужчинами, соблазнение и мои увечья. Я просто… просто хотела, чтобы все стало, как прежде. Чтобы я чувствовала все то же, что и все — настоящую боль, настоящее удовольствие, чтобы мое тело вновь ощущало холод и жар, влагу и сухость, чтобы я сама могла чувствовать… и жить где-нибудь как прежде, с отцом, прячась под кровать в свой день рождения и все-таки оказавшись избитой до потери сознания, чтобы наутро видеть папин взгляд, полный вины и сострадания.
В ее чистых зелено-голубых глазах промелькнула вымученная грусть.
— Но я ведь этого не заслужила… Ничего из того, о чем мечтала… Поэтому, Синдзи, я решила, что ты будешь моим палачом.
Тот не шевельнулся, когда девушка замолчала, не выразил на лице ни единого чувства и не сказал ни слова. И только когда Мари расслабленно откинулась на столешницу, проглотив последние слезы и оставшись наедине со своими чувствами, он поднялся, достал кипятильник, которым она прижгла влагалище Аски, и, включив в сеть, опустил металлическую спираль в ведро с водой. Затем Синдзи встал перед Мари, медленно расстегнул и снял свою рубашку, открыв шрамы, рубцы и кровоподтеки по всему телу, надел на руки медицинские перчатки, а затем взял со столешницы хирургический зажим на длинных ножках с изогнутой браншей и, развернувшись, наклонился к красному контейнеру.
— Да, кстати, — он остановился, положив руку на крышку. — Почему ты зовешь меня жаворонком?
Девушка, что со все нарастающей тревогой в глазах внимательно следила за каждым его действием, застыла с недоуменным взглядом и с легкой запинкой произнесла:
— Я зову тебя жаворонком? Нет… Это не так, жаворонком называл тебя Нагиса, я лишь подхватила за ним.
— Каору? — Синдзи от неожиданности даже распрямился.
— Да. Подожди, а ты еще не понял? Все это придумал он — череда насилия над твоими близкими, шантаж, безумная игра. Это он мне открыл глаза, что именно ты сможешь стать человеком, кто исполнит мое желание, благодаря нему я узнала о тебе, о том, что мы схожи.
— Схожи?
— Брось, Синдзи. У нас есть дар затмевать разум людям противоположенного пола, сбрасывать их в пучину страсти, приковывать к себе цепями порочного и ненавистного обожания, вынужденной привязанности, сколь жестоко не было бы наше обращение с ними. Как собачки, они делают то, что мы им прикажем, одним щелчком разбивая их сопротивления и вынуждая терпеть и желать большего. Почему все твои девушки так легко тебе отдаются? Почему они так нелепо и немощно сопротивляются? Почему чувствуют постыдное удовольствие, даже когда ты их грубо насилуешь? Неужели ты этого еще не заметил?
«Упс. Она разгадала наш маленький секретик, один-один по очкам».
Выдохнув, Синдзи сел на пол и провел пальцами по лицу.
— Просто это… истинные надежды и мечтания…
— Что?
— Ладно, это уже не так уж важно. Будь то Каору или сама судьба, но сейчас ты лежишь на столе, и я собираюсь тебя уничтожить.
Мари притихла, перестав дышать, и даже взгляд ее застыл, словно покрывшись инеем.
