В другой части комнатки стоял такой же стол. На нем также лежал человек — обнаженная молодая девушка с удивительными длинными серебристыми волосами и золотистыми глазами, которую Синдзи никак не мог припомнить. Однако одна деталь заставила того оторопеть — у нее отсутствовали руки и ноги. Короткие культи на плечах и бедрах, обмотанные бинтами, были прикованы скобами к столу. Девушку окружали три фигуры: немолодые женщины в голубых хирургических фартуках поверх белой униформы и медицинских масках, скрывающих большую часть лица, на вид обыкновенные хирурги. Но что поражало — они выглядели идентично, три совершенно одинаковых близнеца, отличающиеся лишь взглядом: одна смотрела сухо и даже жестко, вторая с любопытством и азартом, последняя чуть виновато и стесненно. Впрочем, все трое выполняли одну и ту же работу — с помощью разложенного механизма с потолка, состоящего из восьми жутковатых манипуляторов и напоминающего лапы гигантского свисающего сверху паука-сенокосца, они увлеченно сверлили бурами внутренности девушки. Синдзи объяла дрожь, когда он разглядел, что вся поверхность ее тела была вскрыта, от гениталий до основания шеи. Кожный покров был аккуратно развернут и закреплен зажимами, и яркий свет лампы освещал не очертания тела девушки, а ее внутренности: красная гладь мышечной ткани на животе, желтоватая гроздь молочных желез вместо грудей и пучок сосудов на сосках, с которых тоже была снята кожа, проступающая сквозь разрезы кость грудной клетки и фрагменты выдавшегося кишечника. Она походила на объект исследования патологоанатома, над которым проводилось вскрытие, только по некоторому недоразумению живой и находящийся в сознании. Только вот внешне девушка никак не реагировала на копание в своих внутренностях. Она продолжала безмятежно лежать на столе, спокойно дышать и взирать в потолок, даже когда близнецы-хирурги с чавканьем плоти и визгом бормашин вырезали часть тазовой кости и вскрыли матку, — на лице ее не возникло ни тени страха, боли или хотя бы волнения.
Синдзи сделалось не по себе. Даже под местной анестезией, он знал это по собственному опыту, нормальный человек не смог бы сохранять такое самообладание и отрешенное безразличие. А девушка смотрела вверх устало, далеко уйдя за грань измученности и истощенности, смирившись, сдавшись и потеряв всякое стремление жить. Даже тихая флегматичная Рей, когда еще она ни к чему не выказывала интереса, выглядела жизнерадостной девочкой по сравнению с этим…
— Живым трупом… — вдруг вслух произнес Синдзи, сам не поняв, как мысли словами вырвались наружу.
И тут вдруг девушка слегка дернула головой, очнувшись от собственных тяжелых размышлений, и медленно перевела ее в сторону — прямо на него. Золотистые глаза двумя яркими солнечными точками будто разрезали душу своей неимоверной внутренней болью и обреченностью, вспыхнув, однако, неожиданной искоркой изумления и проблеском невероятного открытия. Дыхание Синдзи перехватило, потому что по одному ее взгляду он понял — девушка все это время чувствовала боль, настолько долго и мучительно, что уже свыклась и отстранилась от всего куда-то внутрь себя. А сейчас, заметив его, пораженно выкарабкивалась обратно, восстанавливая по крупицам свой перемолотый в порошок разум.
Но разглядеть пробившиеся во взгляде проникновенные чувства Синдзи помешала внезапно возникшая в помещении тишина. Он обомлел, обнаружив, что трое женщин прекратили свою жуткую работу, выпрямились и теперь внимательно взирали на него с одинаковым интересом, будто обнаружив нечто увлекательное и новое. Девушка попыталась что-то произнести, но только непроизвольно сморщилась и скривилась от пронзившей ее боли, а доктора, не произнеся ни слова, отложили в стороны манипуляторы и завороженно, будто даже не люди, а животные или машины, обступили его с трех сторон и, буравя своими жуткими темными глазами, даже не сводя глаз и не моргая, начали раскладывать манипуляторы над лампой.
По коже пробежала холодная волна мурашек. Он был прикован к столу, совершенно беспомощный, окруженный какими-то ненормальными врачами-тройняшками с садистскими наклонностями и жутким выражением куниц, смотрящих на свежепойманную еду. Синдзи не боялся смерти, выходя под расстрел перед батальоном тренированных бойцов, он не боялся за свою жизнь, напав на гопников, он был готов к боли, когда его пытали. Однако сейчас разъедающее чувство неподконтрольного страха начало жечь в груди, пробуждая какой-то утробный ужас. Не в силах сделать хоть что-то, открытый самой страшной боли, он и представить себе не мог, что окажется не готов к своему наказанию. Странное ощущение тела, тягучие мысли, сюрреализм происходящего — он уже не сомневался, что все это было его персональным адом, карой за совершенные грехи.
— Нет… — выдохнул Синдзи, задергав конечностями под скобами. — Все должно было пойти не так!.. Неправда!.. Это ложь, я должен был встретиться с ней! Спаси меня! Сделай что-нибудь, умоляю!
