Какая ошибка! И зачем он поперся домой? Внушил себе, что не может без Оли. Да на хрена он ей нужен? Просто мучили друг друга годами, ленились уйти. Ну и вот все само собой развалилось. Чего теперь бегать с тюбиком клея «Момент» по руинам? Это был тупой импульсивный поступок, но уже поздно что-то менять. Объявили посадку.
В середине полета бортпроводник сообщил пассажирам: «Мы вошли в воздушное пространство России» – или что-то вроде того. В его голосе Митя расслышал издевку. Женщина в соседнем кресле, армянка, сказала: «Ура». Стюардессы раздали анкеты с вопросами. Вопросы были такие: когда и куда улетали, что делали. Ручек при этом не выдали, и было неясно, как это все заполнять. Но заполнить необходимо. От отсутствия ручки, этого мелкого унижения, стало очень обидно и тяжело. Митя посмотрел на стюардессу с мольбой, а та ответила хитрой улыбкой. «Вот и все, меня заманили в ловушку». Митя начал по-настоящему паниковать. В нагрудном кармане у него было успокоительное, и Митя высыпал в рот горсть таблеток, запил новой порцией коньяка. Они подлетали к Москве.
Митя вжался в иллюминатор, ожидая увидеть на посадочной полосе группу людей с погонами. Молчаливых и мрачных, спокойно ждущих его под металлическим небом.
При посадке пассажиры повскакивали, заторопились. Митя вышел последним, прижимая к груди рюкзак. По лицу бежал пот. От таблеток он двигался как будто сквозь вату, но тревога по-прежнему бушевала внутри. Ничего не соображая, он медленно плыл в объятия смерти.
Кабинки на погранконтроле все приближались. Митя не чувствовал в себе мужества, чтобы ответить даже на самый простой вопрос. Даже выдержать взгляд пограничника. Если пограничник спросит что-то дежурное, например: «Отдыхали?» – Митя все равно разрыдается, упадет на колени, начнет каяться и стучать лбом об пол.
Уже возле погранконтроля Митя наконец осознал: никаких пограничников не было. Не было вообще никого. Пассажиры проходили через автоматические кабинки. Прикладывали паспорта к автоматам, и их пропускал турникет. И Митя прошел. Он ждал какого-то подвоха на выходе, но никто его не окликнул, не остановил. Он молча прошел по длинному пустынному коридору мимо таможенницы в зеленой форме, с которой кокетничал парень в спецовке, заметно моложе нее. Уже совсем в трансе Митя дошел до вывески «Синнабон», заказал огромную булку с корицей и сливочным кремом. А потом быстро и страстно ее поглощал за высоким столиком. Все лицо было в глазури, в пудре, и он облизывал пальцы и, почти не жуя, глотал пышное сахарное тесто. Настоящая двухминутная оргия.
Потом Митя увидел людей, стоявших на остановке в ожидании автобуса. Равнодушные сонные лица, как будто резиновые. Митя подумал: «Вот лица людей, сделавших Выбор». Раз и навсегда отвернуться от кошмарных картин, стать эскапистами, до последнего отвергать реальность, даже если она будет трясти за плечо. А некоторым, наверное, это все даже и нравилось.
Митя увидел пару растяжек с военными, но в глаза они не бросались. Всюду шла вечная московская стройка. Развязки, шоссе, подавляющий шум. Митя отвык от этого. В метро были такие же лица, резиновые: в них была пустота, отрешенность. Резиновые фигуры спускались и поднимались по эскалаторам. Какая-то киберпанковая утопия. Мите казалось, что он попал в будущее и одновременно в далекое прошлое.
Когда Митя общался с Олей в последний раз, та опять хвасталась московскими инновациями. У них на работе установили бескнопочный лифт, который вызывается по блютусу. Митя ответил ей: «Ну конечно! Уже очень скоро у вас там настанет “Безумный Макс”. Горстки варваров в шкурах будут грызть друг другу глотки за остатки воды, а потом вызывать лифт по блютусу».
Митя потрогал себя за щеку, боясь ощутить вместо привычных кожных покровов прохладную матовую резину. Тлетворный московский воздух проникал в легкие, действуя как анестетик: Митя перестал что-либо ощущать.
Родной Митин двор было уже не узнать: все вырыли, поломали, возвели новое. Впрочем, в Москве всегда так. Митя взглянул на их с Олей окна. В гостиной горел свет от торшера. Оля по-прежнему не отвечала на Митины сообщения, в сети она не была со вчера. Его последнее сообщение было таким: «Я в аэропорту Шереметьево. Буду часа через полтора». Он хотел сделать сюрприз, такой же, как сделала Оля первого января.
По дороге к подъезду Митя вспомнил несколько сценок из уже позапрошлой жизни, произошедших тут, во дворе. Разговор с соседом-художником, который писал объемные картины с помощью коры деревьев и каких-то случайных предметов из мусорки. Укус соседской болонки – почти нечувствительный, как будто укус комара, но почему-то очень обидный. Встреча с таинственным незнакомцем, по виду бездомным, с разбитой губой и коростой на лысом черепе. Принюхавшись к Мите, он вдруг сообщил: «Не отступай от мечты. Все точно получится. Ты очень талантливый, Митя». Вспомнил, как застрял в дверях с елкой под Новый год.
