— Вы правы, дядюшка, — заметил он. — Поэтому-то я и не придаю особенного значения тому, получу ли я это место, или нет. Ведь никто же не привязан именно к Швеции — мир широко открыт для всякого человека, пока он молод и на что нибудь годен.
— Да, это может быть и так — пока человек одинок, но раз он связывает судьбу девушки со своею судьбою, он не может пускаться на неверные предприятия.
— И всетаки хлеб приходится искать там, где его можно найти.
— Что это, уже не Америку ли он имеет в виду? — спросила печально у дочери мать.
— Да, я сама немного боюсь этого, — шепотом ответила дочь, — и все это потому, что папа всегда оскорбляет его!
— Я не думаю, чтоб уже было так плохо, — снова начал капитан, возвышая голос, — чтобы нашим молодым, знающим людям приходилось эмигрировать ради куска хлеба. Я не могу признать этой малодушной готовности бросить родину при первом же затруднении. Много хороших людей старой Швеции предпочитало есть черствый хлеб пополам с корой на родине, чем идти искать легкой наживы на чужбине.
— Все это прекрасно на словах, — воскликнул Фредрик, разгорячаясь все более и более. — Но иногда можно захотеть эмигрировать даже без особенной нужды, можно захотеть вырваться из этих замкнутых условий здешней жизни, захотеть увидать что нибудь новое и достичь в своей специальности того развития, какого здесь нельзя достигнуть.
— Ей Богу, милый, мне сдается, что ты нисколько не дорожишь получением этого места. Возьми же, Бога ради, назад свое слово и возврати Хильме ее кольцо.
— Папа! — воскликнула Хильма, вспыхнув, и выскочила из-за стола.
— Я тут не причем, дочка. Я бы с удовольствием дал ему место, если бы это зависело от меня, но когда он сам не хочет. Да обо всем этом следовало подумать до обручения, милый Фредрик.
— Но, ведь, я же не говорил, что не хочу места, я говорю только, что если нет другого выхода...
Хильму не могли уговорить сесть снова за стол — она расплакалась и вышла. Фредрик не сказал ей ни слова, он чувствовал себя подавленным взглядами, устремленными на него со всех сторон, в особенности полунасмешливым, полуторжествующим взглядом Анны, который, казалось, говорил: хорош жених, бедная Хильма! то ли дело мой Оскар!
Остальное время обеда прошло в унылом молчании. Фредрику не хотелось идти к Хильме, плакавшей в своей комнате. Он так боялся сцены, которая, как он знал, должна была произойти между ними, что ощущал мучительную боль в груди, сигара была ему не по вкусу, кофе казался противным, а тут еще Анна приставала к нему с какими-то вышивками, которыми приходилось восхищаться.
Г-жа Стенберг вышла проведать свою дочь и, возвратясь, сказала жениху:
— Тебе следует пойти к Хильме — она доплакалась до нервного припадка.
Он поднялся со своего места, большими шагами перешел комнату и сильным толчком отворил дверь в комнату Хильмы.
Когда он подошел к ней, рыдания ее усилились.
— Если ты будешь так поступать, Хильма, то ты заставишь меня, действительно, пожелать не получить места.
— Фредрик! — воскликнула она, вскакивая и сдерживая рыдания, — что хочешь ты этим сказать?
— Твой характер стал невозможным за последнее время. Что сделал я сейчас, чем вызвал такую вспышку?
— Когда ты начинаешь говорить так... как будто хочешь уйти от меня, — рыдала она, обвив его шею руками.
— Зачем понимать все в таком именно смысле. Ты ведь знаешь, что мысль об Америке — моя старая фантазия. Я думал об этом раньше, чем познакомился с тобой.
— Да, но ради меня ты бросил эту мысль, теперь же, когда мы находимся у цели, к которой так долго стремились, ты опять поднимаешь ее. Разве это не похоже на то, что ты не любишь меня больше, что я уже больше не твоя маленькая кисенька, дитя твоего сердца, луч твоего солнца!
Нашептывая все это, она крепко прижала голову к его груди.
С острою болью почувствовал он, насколько весь этот ребяческий лепет, им самим подысканный в первое время их любви, был чужд теперь его сердцу. А когда-то — как был он счастлив, выслушивая все это, как отзывалось на эту ласку все, что было в нем нежного, мягкого.
Отчего могло все так измениться? Неужели он так не постоянен по характеру, что без причины стал холоден ко всему, что любил? Или она не оправдала тех надежд, какие он возлагал на нее?
Нет, по совести, он не мог обвинить ее ни в чем. Она верно и преданно любила его все время, и если он со временем — что было естественно — и нашел в ней некоторые недостатки и слабости, которых раньше не замечал, то это всетаки не могло быть причиною охлаждения к ней. Какое право имел он требовать, чтобы она была образцом совершенства? Она была простая, безыскусственная, добросердечная девушка, вполне преданная ему — чего же мог он еще требовать?