Вопрос вертелся у нее на кончике языка, но какое-то время ей не хватало смелости. Она боялась, каким может быть его ответ, и что из-за этого может случиться. Было легко вернуться к их непринужденности, но она не могла не почувствовать перемены.
Наконец, однажды ночью она решила, что должна знать. Не важно, чем все закончится и как это изменит то, что было между ними. Ночь за ночью она тосковала по нему, день за днем — скучала. Так нельзя было продолжать вечно: тело изнывало, сердце не знало покоя.
Когда в следующий раз они остались одни в кузнице, снова обсуждая ее планы относительно моста, она заметила, что его взгляд упал на ее губы.
Выпрямившись в кресле, она мягко улыбнулась, прежде чем спросить:
— Хакон, почему ты так часто смотришь на мои губы?
Она удивила его.
Он замер совершенно неподвижно. Она наблюдала, как он обдумывает ее слова, и его уши потемнели от румянца.
Хакон внезапно отвернулся, повернувшись к ней профилем, проводя полировальной тряпкой по железу, что держал в руках.
— Я не хотел вас обидеть, — тихо сказал он.
— Я знаю. Мне было просто любопытно. Я просто подумала, не…
Слова, сказанные и, тем более, невысказанные, повисли между ними на ужасное мгновение. Эйслинн вцепилась пальцами в юбки и заставила себя оставаться на месте, хотя ей хотелось ерзать — или, еще лучше, убежать.
Прошло некоторое время, прежде чем он повернулся к ней, отложив свою работу. Он не хотел встречаться с ней взглядом, но все же подошел, остановившись всего в шаге.
С сердцем, застрявшим в горле, Эйслинн молчала и не двигалась, чувствуя тяжесть того, что он собирался сказать.
— Я… я не люблю об этом говорить. Но я почти глух на это ухо, — он коснулся пальцем правого уха, того, в котором было всего одно золотое кольцо. — Я защищаю тот слух, что у меня есть, потому что боюсь потерять его еще больше.
— Я не знала, — пробормотала она. Он так хорошо это скрывал — она бы никогда не догадалась, что у него проблемы со слухом.
Хакон покачал головой, бросив взгляд на окна кузницы. Казалось, ему было легче разговаривать с ночью снаружи, и поэтому Эйслинн терпеливо слушала, не требуя его взгляда или большего, чем он был готов дать.
— Моя бабушка тоже была такой. Она научила меня говорить руками. Обычно я слышу других, но чтение по губам помогает. Особенно если вокруг шумно, например, в столовой. Боюсь, некоторые могли это неправильно истолковать.
Эйслинн проглотила комок в горле.
— Это не твоя вина, — уверила она. — Ты не знал.
Он кивнул, хотя она не была уверена, что он действительно согласен с ней.
— Возможно. Это усложнило изучение эйреанского и разговор на нем.
— Ты великолепно справляешься! — поспешила похвалить его она.
Это вызвало у него слабую улыбку.
— Спасибо, миледи. Вы… вы очень помогли. Мне нравится слушать, как вы говорите.
Эйслинн покраснела с головы до ног. Его глубокий карий взгляд вернулся к ней, заставляя подняться с места. Она мягко положила ладонь на его руку.
— Спасибо, что рассказал мне.
Уголки его губ, которые только что снова начали приподниматься, опустились, а взгляд стал еще более серьезным. Медленно он взял ладонь, которую она положила на его руку, в свою.
Не сводя с нее взгляда, он поднял ее руку и склонил голову, прижимаясь теплыми губами к тыльной стороне ладони. Ее сердце
Она почувствовала его хриплое дыхание на своей коже, затем он поцеловал ее в ладонь более крепким, более пылким поцелуем.
В кузнице потрескивал огонь, Вульф храпел, пели соловьи, но Эйслинн почти ничего не слышала из-за шума крови в ушах.
То, как он смотрел на нее сейчас… Дрожь жара, пробежавшая стрелой между ее бедер, когда он попробовал на вкус ее кожу…
Дверь кузницы с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался Фергас.
Они с Хаконом с удивлением уставились на старого кузнеца.
— Добрый вечер, миледи, — сказал он в своей обычной бесцеремонной манере, но вместо того, чтобы зашаркать вглубь кузницы, остановился, чтобы посмотреть на открывшуюся перед ним сцену.
Его большая густая борода дернулась.
— Я лучше пойду, — пробормотала она.
— Доброго вечера, миледи, — так же тихо сказал Хакон, позволяя ее руке выскользнуть из его ладони.
Она попыталась уйти, но под непроницаемым взглядом Фергаса это было слишком похоже на бегство. Поэтому она повернулась и сказала им обоим:
— Мне нравится новая организация. Она кажется наиболее эффективной.
— Благодарю вас, миледи, — улыбка Хакона была широкой и, что интересно, немного самодовольной. Она никогда не видела у него такого выражения лица, намека на порочность, и ей это… скорее нравилось.
Она не смогла оторваться от его взгляда еще на мгновение, в то время как ее сердце пыталось выскочить из груди.
У нее был ответ, даже если она не знала, какой именно.
Все
Улыбнувшись ему в последний раз, она покинула кузницу, прижав к груди руку, которую он поцеловал, прямо над бьющимся сердцем.
14

