Я поглядел на сестру. Господи, неужели такое возможно? Весь смысл философского зомби в том, что его, по крайней мере, бо́льшую часть времени, невозможно отличить от обычного человека, мыслящего на сознательном уровне. И, чёрт его дери, известие об их существовании в реальности оказалось так легко принять в качестве абстракции — шесть из каждых десяти людей лишены внутреннего мира. Но чтобы моя собственная сестра?
Я продолжал смотреть на неё, и она смотрела на меня, и я пытался понять, что происходило позади этих карих глаз — если там вообще что-то происходило — пока ревущая толпа катилась через город, который я называл домом. Я привлёк Хизер к себе, обняв её так, как не обнимал уже десятки лет, закрывая и защищая её от мерцающего пламени. В глазах у меня защипало — и вряд ли от дыма. Звуки сирен доносились со всех направлений, и мы, я и моя сестра, ждали, вместе, и в то же время порознь.
Беспорядки продолжались много часов. Пожарным и «скорой» не давали проехать перевёрнутые машины и баррикады из разбитых изгородей, мусорных контейнеров, каких-то брёвён и прочего мусора, наваленного посреди улиц.
У меня был план, который, как я надеялся, приведёт нас в тихую гавань; он начинался с возврата по своим следам вдоль Мэйн-стрит и Ломбард-авеню. По дороге мы видели, как переворачивают ещё одну машину и три уже перевёрнутые. Пара красных почтовых ящиков Почты Канады были повалены, и из одного из них содержимое вывалилось на тротуар. В здании слева от нас было пять больших квадратных окон на первом этаже, и какой-то парень с помощью монтировки разбил все пять по очереди — аккуратность во всём.
Мы вышли с Ломбард на Уотерфронт-драйв возле железнодорожного моста, пересекавшего стометровое русло Ред-Ривер. Я надеялся, что мы сможем на него взобраться и перейти в спальный район на восточном берегу, но на путях уже были люди, а защитное ограждение снесено. Так что вместо этого мы с Хизер направились на юг по Уотерфронт-драйв; между отделяющим нас от реки парком Стивена Джубы по левую руку и пустым и тёмным бейсбольным стадионом Шоу-Парк справа. В воздухе висел густой дым — частично от горящего дерева, частично от марихуаны. Мы осторожно продвигались вперёд. Несколько уличных фонарей высоко над улицей выглядели так, будто в них стреляли из ружья.
Из-за ряда деревьев вышли двое малолетних уродов с обрезками деревянного бруса. Я не мог впотьмах раличить их лиц, но было ясно, что они собираются на нас напасть, когда один из них воскликнул:
— Твою мать, это же профессор Марчук!
Они развернулись и бегом скрылись в ночи.
Моё сердце часто билось, а Хизер выглядела напуганной до смерти, когда мы осторожно двинулись дальше. Лежащий на газоне пьяный помахал в нашу сторону ножом и заорал:
— Сюда иди, придурок, я те яйца отрежу!
Мы никак не могли одолеть десять километров до дома пешком с Хизер на высоких каблуках, и босиком идти также было невозможно — слишком уж много битого стекла. Однако к югу высилось здание Канадского музея прав человека; до него было всего несколько сотен метров.
Мы продолжали движение, но беспорядки уже охватили и Искчейндж-стрит, и Форкс; я слышал доносящийся оттуда шум, и пламя пылало практически там, где мы с Кайлой не так давно ужинали.
Мы поспешили дальше. Прошли мимо двух парней, дравшихся на ножах — что напомнило мне ту ночь много лет назад, правда…
Правда,
— Будешь знать!
В конце концов мы добрались-таки до длинного каменного туннеля без крыши, ведущего ко входу в музей. Я вытащил телефон и прокручивал список, пока не нашёл номер поста охраны, на который я несколько раз звонил в прошлом, чтобы меня впустили после закрытия.
— Охрана КМПЧ, — ответил мужской голос.
— Здравствуйте. Это Джеймс Марчук. Я из cовета ди…
— О, здравствуйте, профессор Марчук. Это Абдул.
— Абдул, слава Богу! Я перед главным входом в музей; в городе чёрт знает что творится. Вы можете впустить меня и мою сестру?
— О, да, конечно — две секунды, — сказал он, и со щелчком отключился. Мы беспокойно ждали; получилось ближе к двум минутам, чем к двум секундам, но нам они показались двумя часами. Наконец, Абдул открыл левую из четырёх стеклянных дверей, и мы с Хизер шмыгнули внутрь; охранник сразу же закрыл дверь.
— Мы трижды просили подкрепления у городской полиции, — сказал Абдул. — Они проводят зачистку к югу отсюда. Статую Ганди повалили. До утра наружу выходить не стоит.
— Боже, — сказала дрожащая Хизер.
— Давайте я отведу вас наверх, — предложил Абдул. — Там хоть диванчики есть, поспать можно. — Мы кивнули, и он повёл нас по каменному коридору мимо гигантских панелей, провозглашавших по-английски и по-французски: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Однако внутреннее освещение было выключено, и я различал слова лишь потому, что уже знал их.
