Те, кто послужил причиной насилия, понесли наказание, но Берлауда на этом не остановилась. Она потеряла всех, кто был ей дорог и кому она доверяла; королева не могла спокойно смотреть на тех, кто принес ей роковые известия. Не могла смотреть на лорда Слейтстоу, не испытывая боли. В результате он занимал свою должность не более недели, отставка стала для него серьезным ударом, ведь он весьма старательно исполнял свои новые обязанности, не говоря уже о том, что больше не мог рассчитывать на дорогие подарки от тех, кто попадал бы в сферу влияния генерального прокурора, которые помогли бы ему со временем сколотить значительное состояние. Его назначили Смотрителем Королевских доков в Амберстоуне, где возможности к обогащению минимальны.
Ну а моя судьба… Сначала, после поимки Бургойна, все вокруг меня расхваливали, а многие даже завидовали – так вот, мне предложили держаться подальше от двора, потому что ее величество королева не желала больше видеть Квиллифера, виновника громкого скандала. В отличие от Слейтстоу, мне не предложили должности, хотя для него это послужило скорее наказанием, чем наградой.
Я начал сомневаться, одержала ли Добродетель победу над Беззаконием, как в маскараде Блэквелла. Двор Берлауды очистился от одного заговорщика и нарушителя супружеской верности, но не вызывало сомнений, что осталось немало других, ему подобных. Двор также избавился от одного полуадвоката, который слишком рассчитывал на удачу, отчего и пострадал. Я почти слышал смех, отражавшийся от огромных потолочных балок литейного цеха.
Вот только был ли это смех Добродетели, веселившейся в своей скромной обители, или пришел черед торжествовать Беззаконию?
Я все еще ожидал обещанную награду в триста империалов, решив, что если получу их, то разделю поровну между Толандом, семьей убитого Мертона и фондом для выкупа пленных горожан Этельбайта.
Раундсилверы не избегали моего общества – они принадлежали к столь высоким кругам, что даже мнение монарха не имело для них принципиального значения.
Герцог пригласил меня в литейный цех в Иннисморе, где собирался изготовить две огромные осадные пушки, и я нашел бы производство орудий вполне интересным, не будь я так обижен на Берлауду и ее двор.
Однако теперь процесс литья пушек показался мне тяжелым делом.
Двадцать четыре монаха, находившихся в специально отведенной для них галерее, сидели лицом к стене и спиной к нам, чтобы мирская суета не нарушала возвышенных помыслов и молитв. Их бормотание сводило с ума, напоминая шум публики в зрительном зале, когда на сцене играют провальный спектакль, и я чувствовал себя как актер, принимающий участие в этой постановке. Мое раздражение и дурное настроение были столь сильны, что я всерьез опасался испортить недели их молитв самим фактом своего присутствия в цеху.
Поблизости состязались в показном самодовольстве инженер Рансом и аббат Амвросий, мои старые собеседники, знакомые еще по давнишнему обеду во дворце Раундсилверов. Не прислушиваясь к их болтовне, я сосредоточил все свое внимание на этапах отливки орудий.
Сначала модель пушки в натуральную величину делали из воска, тонны которого уходили на создание всех необходимых деталей орудия: от выступающей на казенной части шишки-винограда до дульной кромки ствола. На ту же восковую модель наносили всевозможные орнаменты, начиная с королевского герба, с вензелем-монограммой «БК», к ней же крепились рукояти в виде ныряющих дельфинов, а также изящно оплетавшие казну восковой пушки ветви и листья лавра, изображения старых богов-громовержцев и богинь, надувающих щеки, чтобы направить ядро в сторону врага, надписи и даты, указывавшие на то, что орудия отлиты по приказу герцога, и волшебная формула, дарующая силу и разрушительную мощь. Герцог не отказался от любви к красоте, пусть даже в столь смертоносном оружии, как пушка.
Затем восковые модели со всех сторон облепляли глиной и нагревали, воск растапливался и вытекал, оставляя застывшую обожженную глину. Полученную литейную форму устанавливали в яму рядом с огромным тиглем, где плавили бронзу для орудия.
Рансом попросил всех отойти, чтобы на нас не попали брызги раскаленного металла, когда его начнут заливать в форму. Он суетился уже больше часа, наблюдая за выплавкой бронзы, добавляя алхимические порошки в тигель. Я отошел в сторону и оказался рядом с седым мужчиной в потертой кожаной куртке и матерчатой шляпе, едва скрывавшей лысину.
– Если этот тип будет суетиться еще больше, – заявил он, кивнув в сторону Рансома, – то может случайно забыть о своей привычке корчить из себя кичливого болвана.
– Или в пушке окажется каверна, – ответил я. – И тогда его тщеславие тоже даст трещину.
Он потряс заостренной седой бородой:
– Если пушка треснет, он во всем обвинит монахов. Допустим, один из них позволил себе нечистые мысли в течение последних двадцати с лишним дней – и по его вине как раз и случились неприятности.
У мужчины был напевный северо-западный акцент, с мягкими «эр». Я посмотрел на него.
– Вы работаете здесь, в литейном цехе? – спросил я.
