– Спасайте ее высочество! – В воздух взметнулось оружие, и тяжелая рукоять короткого изогнутого меча ударила Покатые Плечи по голове, после чего он рухнул на землю.
Мне и в голову не пришло бы, что люди, одетые в карнавальные костюмы йоменов-лучников, окажутся лучниками на самом деле, не говоря уже о том, что они охраняли особу королевской крови, решившую присоединиться к толпе в день Фестиваля Пантомимы. Ту самую леди, которую я поднял на плечо и вообще обращался с ней как с маленьким щенком – а в результате она очутилась в самом центре драки.
Вокруг продолжалась схватка, но я почувствовал, что последние силы меня оставили, и посреди окровавленных, раненых и умирающих опустился на колени, подняв вверх здоровую руку, показывая, что сдаюсь. Красные шапки с обнаженными мечами образовали круг, и среди них я увидел женщину-воробья в украшенном перьями плаще.
– Ну, Человек-Пудинг, – сказала принцесса Флория. – Ты вновь умудрился оказаться в центре внимания.
Я начал постепенно привыкать к жизни в тюремной камере, но прежде мне еще не доводилось делить ее с таким количеством людей. В моей маленькой темнице в здании Королевского суда находилась кроме меня целая толпа пьяных гуляк – мужчин, женщин и даже детей, – так что у меня не имелось возможности не только сесть, но хотя бы просто не перемазаться слюной и даже рвотой соседей, которая на определенной стадии опьянения становилась неизбежной.
К счастью, мне не пришлось стоять там слишком долго. Конвоир из числа йоменов-лучников забрал меня из камеры и отвел в зал Королевского суда – высшей судебной инстанции страны, где предъявлялись обвинения в самых страшных преступлениях: измене и чеканке фальшивых монет, а монарх лично выступал в роли главного обвинителя. Судья сидел, сгорбившись в своей меховой мантии и поглубже надвинув на лоб шапочку, а на стене у него за спиной находилось изображение короны как символа его власти.
Еще хорошо, что суд проходил не в камере пыток.
Этот суд, как мне сказали, проходил в том же здании, но этажом ниже.
Величие и значимость суда подчеркивали две высокие черные свечи, которые проливали тусклый свет с его скамьи, и мне приказали встать в мерцавший круг света. Я пожалел, что меня так хорошо видно, потому что на моем покрытом синяками лице запеклась кровь и я выглядел, как злобный мерзавец, чей вид уличал его во всех преступлениях на свете.
Я посмотрел на судью, который со скрипом водил по пергаменту серебряным пером. Казалось, его древнее лицо утонуло в седой бороде, темные глаза скрывали толстые очки, подвязанные черной лентой.
На его лице застыло суровое выражение, которое выглядело так, словно не менялось в течение сорока лет. И я сомневался, что его настроение улучшилось, когда его вытащили из постели посреди ночи, чтобы меня судить.
Он оторвался от пергамента.
– Ты Квиллифер? – спросил он.
– Да, милорд.
– У тебя есть фамилия, Квиллифер?
– Милорд, – сказал я, – Квиллифер и есть моя фамилия.
Его перо, продолжавшее что-то писать, остановилось.
– Каково твое имя, йомен Квиллифер?
– Квиллифер, милорд.
Он посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков.
– Значит, тебя зовут Квиллифер?
Я постарался мыслить ясно, но мне мешала головная боль.
– Нет, милорд, я неудачно выразился. У меня одно имя и оно же фамилия, и это Квиллифер.
Его верхняя губа дрогнула.
– Тем хуже для тебя, – резюмировал он.
Я удивленно заморгал: эта странная сцена начала растапливать ужас, который всегда окутывал Зал королевского суда.
Судья что-то написал и положил перо. Не глядя на меня, он заговорил:
– Ее высочество засвидетельствовала, что ты пытался помешать толпе ее затоптать, а когда на нее напали преступные злодеи, стал защищать.
Несмотря на глубокое удивление, я сумел ответить:
– Я верный слуга ее высочества.
– Мне приказано тебя освободить. – Он подписал бумагу и передал офицеру, который меня конвоировал.
– Ты можешь получить свои вещи у швейцара. Кстати, ему принято давать на чай, – сказал судья.
Я удивился, но сумел выказать его светлости свою признательность и, все еще ошеломленный, отправился к швейцару. Я не забыл про чаевые и, кроме привратника, отблагодарил сопровождавшего меня тюремщика. Оказавшись на свободе в темноте ночи, я вымыл лицо и руки в фонтане с аллегорической статуей Дамы-Справедливости в момент Триумфа над Нечестивцами в центре, который украшал двор перед зданием Королевского суда, и вышел на улицу. Гуляки уже устали и разошлись, и людей вокруг почти не было, хотя всюду валялся самый разный мусор, оставшийся после Фестиваля Пантомимы: брошенные маски и перья, чашки, разбитые бутылки, порванные ленты, лужи неопределенного происхождения – город крайне нуждался в хорошем дожде. Я прошел мимо Тилтярд-Мут, где в полдень попал в оборот. Теперь окна всех заведений закрывали ставни, точно бастионы в крепости, но в тусклом свете луны я увидел куски битой черепицы, что помогла мне сбросить с крыши мужчину в маске орла.
