– Из вашего эпизода получится превосходный первый акт. Затем мне предстоит придумать новые встречи между путешественником и разгневанной богиней, заполнить эти сцены персонажами и клоунами, а также небольшими сопутствующими историями. Но главный вопрос в том, какой будет пьеса – комедией или трагедией.
– А разве нельзя, чтобы все сразу: обычная история? – спросил я.
– Люди приходят в театр не ради обычных историй. Их они могут услышать от своих бабушек. – Блэквелл посмотрел на испачканные чернилами руки. – Если это трагедия, – уточнил он, – то мстительная нимфа будет преследовать путешественника, мешать исполнению его планов и убивать всех, кого он любит, пока сам путешественник не умрет в финальной буре пентаметра. Ну а в комедии она станет причиной неправильного толкования, откладывающего радостное окончание до последнего акта пьесы.
– В таком случае пусть будет комедия, – с надеждой предложил я.
На самом деле я от души надеялся, что Блэквелл выкинет из головы эту историю.
Я взял стул и сел напротив актера.
– Рансом предупредил, что герцог намерен меня развратить.
Мои слова позабавили Блэквелла.
– Но не без вашего согласия, – заметил он.
– У него такая плохая репутация? – спросил я.
– Вместо того чтобы отправиться на войну, грабить города и плести интриги для получения высокой должности, он является покровителем поэтов и художников. Это делает его чудовищем.
– В таком случае, – заметил я, – из него получился бы плохой покровитель, если бы я стремился к какой-то должности.
– А вы стремитесь? – поинтересовался Блэквелл.
– В течение последнего месяца я только и видел людей, рвущихся к власти, должностям или деньгам. Теперь должность уже не выглядит такой желанной, особенно в подобной компании.
Он улыбнулся:
– Вы можете позволить герцогу вас развратить. Уверен, это будет изысканно и весьма музыкально.
– Я бы не хотел разочаровать герцогиню, забирая у нее мужа, – признался я.
– Ну… – Он махнул рукой, – если все дело в
– Я желаю успехов вам и вашим гекзаметрам, – сказал я.
Я встал, а он положил все бумаги в сумку и направился к двери. Но, не выходя из библиотеки, с задумчивым видом повернулся ко мне.
– Мне представляется, что новая пьеса станет доводом против существования богов, – проговорил Блэквелл. – Существуют ли боги на самом деле, будут ли возмущены, глядя на то, как мы их используем в своих развлечениях? Не навлеку ли я на себя проклятия, если отнесусь к нимфе вашего друга с недостаточной серьезностью?
– Я не стал бы рисковать, – сказал я, пожалуй, слишком уверенно.
Он приподнял брови.
– Благодарю вас за совет, – ответил он. – А я вам советую переосмыслить проблему леди с пурпурными волосами.
На следующее утро я решил избавиться от одежды умершего музыканта, зашел к портному и забрал у него строгий коричневый костюм. Меня немного огорчило, что мой великолепный наряд из голубого бархата еще не был готов, но когда я присоединился к герцогу для встречи с канцлером во дворце, то обрадовался, что пришел не в лучшем костюме – потому, что этого оказалось бы недостаточно.
Женщины при дворе сверкали бриллиантами и рубинами, пользовались вышитыми веерами и были в платьях из шелка, расписанного вручную, а мужчины, если такое можно представить, пытались превзойти их блеском. Герцог надел на встречу накидку, отороченную собольим мехом, алый шелковый камзол с золотым шитьем, украшенный элегантными узорами из мелкого жемчуга, каждый палец украшало кольцо, туфли с золотыми пряжками дополняли наряд. На шляпе красовался карбункул величиной с куриное яйцо, а в ушах сверкали крупные жемчужины. И не скажу, что он выделялся среди придворных избыточной роскошью – все вокруг выглядели столь же великолепно. Многие отдавали предпочтение золотому и красному – королевским цветам, подчеркивая свою близость к трону.
Я походил на бедную коричневую курицу, затесавшуюся в компанию петухов, и радовался, что мой голубой бархатный костюм еще не готов – наряд, казавшийся мне превосходным, сочли бы в такой компании вульгарным. Я бы выглядел так, словно пытался копировать придворных, но у меня ничего не получилось.
Некоторые из мужчин и женщин, полностью одетые в белый шелк или атлас, выделялись среди других придворных. И, хотя цвет казался простым, ткани были дорогими и даже роскошными, они сияли серебряной вышивкой, жемчугами или бриллиантами. Я повернулся к его светлости.
– Кто эти лорды и леди в белом? – спросил я.
– Их называют Ревнители. Они пытаются очистить философию Паломника от порчи, накопившейся за столетия. – Он покачал головой. – Я бы назвал это мрачной работой, ведь исходная философия Паломника была весьма унылой.
Я улыбнулся, услышав
– В Этельбайте последователей Паломника слишком мало, чтобы делиться на противоборствующие секты.
