— Как бы то ни было, Эжени, я старалась заботиться о тебе в меру своих сил. Мы столько времени прожили бок о бок. Ты стала для меня род…
— Оставьте свою болтовню для другого раза! — обрубила Эжени, и по шороху ее платья Даниэль понял, что она поторопилась отступить от своей собеседницы. — Кого вы из меня сделали? В кого превратили? Это вы называете заботой?
— Я полагала, — заметила Мадам, как будто не задетая внезапной вспышкой, — что лучший способ устроить твое будущее…
Эжени засмеялась с отчаянием одновременно горьким — и зловещим.
— Кого вы пытаетесь обмануть? Вы всегда думали только о собственном будущем. Думали бы о моем — додумались бы оставить Лили в поломойках!
Даниэль услышал гулкие, твердые шаги и только чудом успел шарахнуться от двери — та распахнулась, едва не расквасив ему лицо, и Эжени почти что вылетела из нее, одолеваемая попеременно яростью и горечью: в ее шумном, тяжелом дыхании Даниэль различил как гневные вздохи, так и затаенные всхлипы. Едва ли она, почти сразу скрывшаяся из виду, могла увидеть его — зато Мадам, вышедшая следом за ней медленно, степенно и почти торжественно, оказалась более наблюдательна.
— А, это ты, — по ее губам пробежала слабая, ничего не выражающая улыбка. — Все слышал?
— Да, — сказал он, потому что отпираться было бессмысленно. Мадам проследила взглядом направление, куда удалилась Эжени, тщательно поправила сбившуюся на запястье перчатку и произнесла, сокрушенно покачивая головой:
— В чем-то она все еще совершенный ребенок. Привыкла получать все, что хочет. Я слишком ее разбаловала…
— Я думаю, она остынет, — заметил Даниэль, не зная, нужны ли Мадам его неуклюжие утешения, но все же решив рискнуть. — Все могут ляпнуть сгоряча…
— Конечно, остынет! — нетерпеливо сказала Мадам, будто он пытался объяснить непреложную аксиому. — Ей надо учиться проигрывать. Понять, что не все принесут ей на блюдечке просто за то, что она существует. Она привыкла думать, что весь мир вращается вокруг нее… что ж, сегодня ее постигло осознание, какая это вредная и разрушительная привычка.
Ей потребовалось удивительно мало времени, чтобы прийти в себя: минуту назад она казалась вымотанной, почти разбитой, но это было лишь мимолетное наваждение — Даниэль не успел моргнуть, как перед ним стояла Мадам, которую он привык видеть, властная, спокойная и бесконечно уверенная в собственной правоте.
— С ней все будет в порядке, — сказала она, привычным жестом доставая из футляра трубку. — У нее в голове ветер, но она сильная девица и скоро оправится. А мы… — обвив рукою локоть Даниэля, она повела его обратно к залу, на шум голосов, смех и хлопки открывающихся бутылок, — а мы будем наслаждаться жизнью, пока она нам это позволяет. Благо, повод того заслуживает. Дорогая Лили по праву заслужила то, чтобы сегодня ночью все огни в Париже горели ради нее.
Если была в ее последней фразе какая-то еле уловимая фальшь, то Даниэль предпочел не вслушиваться в нее. С трудом осознающий то, чему ему пришлось стать невольным свидетелем, он вернулся в зал и нырнул с новыми силами в этот бурлящий водоворот из светских бесед, танцев, смеха, блеска украшений и винных паров; все собравшееся общество напомнило ему в определенный момент некий единый организм, подчиняющийся некоей общей закономерности и общим же правилам — возможно, подумалось ему, Лили приняли так враждебно поначалу, ибо подумали, что она пошла против этих правил, решилась бросить вызов чему-то устоявшемуся и давно предрешенному. Но это мнение, как решил Даниэль, не более чем глупая ошибка; совсем скоро станет ясно, что на самом деле закон не был преступлен, что все произошло так, как и должно было произойти — и, сделав про себя это спасительное умозаключение, Даниэль вцепился в него всем своим существом. Возможно, эта вера кому-то показалась бы наивной, но для него в ту минуту она была единственной тропинкой к тому, чтобы сохранить свой рассудок, которому грозило быть вот-вот погребенным под градом самых противоречивых и болезненных мыслей.
— Выпьем же… — кто-то провозгласил тост, неизвестно какой по счету, и Даниэль осушил свой бокал, не дослушав. Сознание его давно отяжелело, а в голове поднялся зудящий гул, и он успел подумать, что ему стоило бы сделать несколько глотков свежего воздуха. Решив не откладывать это несомненно благотворное намерение в долгий ящик, он извинился перед своими собеседниками, вышел из зала, нырнул в пустующий коридор, ведущий к балконной галерее, и в этот момент увидел Лили.
Нет, ничего страшного не происходило с ней — она просто мирно спала на узкой банкетке, подложив под голову сложенные запястья. Туфли она сбросила и оставила на полу рядом с собой; корона Зидлера лежала рядом с ней, словно позабытая безделушка. Умиротворенная, тихо посапывающая, Лили выглядела сейчас сушим ребенком, которого забавы ради разодели и раскрасили, как куклу — и даже сквозь винную завесу, заволокшую его сознание, Даниэль ощутил, как в груди его ширится и распухает почти болезненная, безотчетная нежность.
