Ни тон, которым она произнесла последние слова, ни сопутствующее им выражение лица не понравилось Даниэлю: он не зря полагал себя наделенным чем-то вроде творческой интуиции, и сейчас она верно подсказывала ему, что нынешнее затишье — не то, чем стоит слишком обманываться. Мадам, очевидно, разделяла его мрачные опасения, но не сказала ничего, просто поманила всех за собой, и они вчетвером пошли к экипажам сквозь рано опустившуюся тьму и сгустившуюся снежную пелену.
***
Первое потрясение, породившее сумятицу, успокоилось к тому моменту, когда Мадам и ее спутники переступили порог графского дома. Но изумление, неверие, даже шок, постигшие всех, кто оказался свидетелем скандальной сцены, не исчезли бесследно — выродились, выкристаллизовались в молчаливую отчужденную неприязнь, в которой было даже что-то от брезгливости. В дверях главного зала Эжени, точно признавая чужое превосходство, пропустила Лили вперед — и та, оживленная и веселая, исполненная намерением сполна насладиться своим триумфом, шагнула под вызолоченные своды и столкнулась с гробовой тишиной.
Даниэль никогда прежде не видел ничего подобного. В зале присутствовало, должно быть, больше сотни человек — и все они единомоментно замолкли, повернулись, как по приказу, к нарушительнице порядка, и смерили ее взглядом тоже совершенно одинаковым: холодным и распинающим, полным неприкрытого презрения, а кое-где и беспримесной ненависти. Так смотрят на преступника, чья вина неоспоримо доказана; должно быть, отцы инквизиторы в былые времена смотрели так на еретиков; теперь же так смотрели на Лили, которая замерла, побледневшая, и смогла только отчаянным, почти ребяческим жестом прижать к груди сложенные ладони. Все ее тело сотряслось, и Даниэль, думая, что она может упасть, поспешил шагнуть к ней, взял за локоть, но она, кажется, даже не ощутила его поддержки.
— Лили, дорогая! — разнесся внезапно по залу голос Пассавана (судя по скачущему тембру, граф успел уже как следует налечь на спиртное, но Даниэль сейчас был рад видеть его в любом состоянии). — Как мы тебя ждали! Немедленно несите шампанское!
Тишина отступила, вытесненная всеобщим ропотом; говорили с осуждением, кто-то, не скрываясь, качал головой, но Пассавану не было до этого никакого дела. Схватив у первого попавшегося официанта два бокала, он вручил один Лили, отсалютовал ей, а затем, подняв руку, обратился ко всем присутствующим:
— Я хотел бы… тост! За новую звезду, рождение которой мы наблюдали сегодня!
Искренность его тона, тот восторг, с которым он говорил о несчастной, совсем было растерявшейся Лили, немного смягчили сердца некоторых гостей; по крайней мере, как заметил Даниэль, некоторые все же пригубили содержимое своих бокалов — хотя многие предпочли, отвернувшись, демонстративно отставить их в стороны. По счастью, Эжени оказалась в числе первых: ни на минуту не переставая улыбаться, она встала по другую руку от Пассавана, чтобы в свою очередь сделать глоток вина. Это еще больше разрядило сомкнувшееся в воздухе напряжение: послышались чьи-то одобрительные голоса, затем по залу пролетел, как первая весенняя птица, чей-то смех, и у Даниэля отлегло от сердца. По крайней мере, он не думал больше, что Лили могут здесь и тут же разорвать на части.
— Моя бедная девочка, — конечно, мадам Т. была первой, кто желал поговорить с Эжени и выразить ей сочувствие; подплыв к ней, она мягко потрепала ее по щеке, и Даниэль заметил, как у Эжени мелко, воровато дернулось веко, — как такое могло случиться? Не представляю! Зидлер, должно быть, сошел с ума!
— Ну что вы, мадам, — Эжени послала подкупающую улыбку сначала ей, а затем всем остальным, кто торопился столпиться вокруг нее, — я не стала бы винить в том, что случилось, ни одно человеческое существо.
Ее наперебой принялись заверять в обратном, предлагая на выбор то одно, то другое имя потенциального виновника — от лакея Зидлера, который подал ему с утра остывший кофе, чем и привел в неподобающее случаю настроение, до самого президента Республики. Эжени слушала все это с хладнокровным спокойствием, лишь изредка испуская грустные вздохи, за что удостаивалась объятий от расчувствовавшейся мадам Т.; не желая смотреть на все это, Даниэль сделал попытку разыскать Лили, затерявшуюся в толпе гостей, и в этот момент на него вихрем налетел Пассаван.
— Ну что, друг мой? — затараторил он, обхватывая молодого человека за плечи и уволакивая с собой в сторону курительной комнаты. — Ты счастлив, как никогда, должно быть! Подумать только, Лили… наша Лили!..
Это «наша» покоробило Даниэля не на шутку, проехавшись по его сердцу острым ржавым зубцом, но в этот момент Пассаван предложил ему сигару, и это помогло ему несколько притушить приступ ревности, взбаламутивший его кровь. Они с графом расположились в креслах друг напротив друга, и Пассаван, мастерским движением срезав у своей сигары кончик, заявил с удовлетворенной улыбкой:
— Этот сезон был чем-то необыкновенным. Не помню, чтобы когда-то получал такое удовольствие.
