Речь его была, как снятое молоко. То, что он говорил, не было ложью, но не было и всей правдой. О сути дела он умалчивал. Например, среди «навязанных» ему поручений, о которых он говорил с такой кислой миной, были и сложные, щекотливые предварительные переговоры в связи с разрабатываемой правительством новой политикой «совместной японо-маньчжуро-китайской эксплуатации ресурсов». К этой политике правительство волей-неволей вынуждено было прибегнуть в предвидении затяжной войны, перед лицом которой, собственно, оно уже оказалось. В конечном счете в области экономической речь шла о реорганизации всей системы использования ресурсов в соответствии с военными нуждами, а в области политической —? о создании некоего нового органа, который способствовал бы сглаживанию трений между кабинетом министров и военным командованием. Позондировать почву на месте — такова была тайная миссия, возложенная на Хидэмити Эдзима. Он весьма гордился этим поручением, которое должно было еще больше укрепить его репутацию как виднейшего представителя континентализма 146 в палате пэров, и нельзя сказать, чтобы ни один из его приятелей не слышал от него и намека на эту миссию. Склонность прихвастнуть отнюдь не чужда была графу. Однако он не был расположен вести откровенный разговор с братом и старался крепко держать язык за зубами. Поручение действительно было строго секретным, но не это было главной причиной его уклончивого ответа. Больше всего он боялся, что брат по своему обыкновению сунет ему в руки карандаш и скажет: «Остерегайся посторонних ушей. Пиши!» Во избежание этого он и решил прибегнуть к дымовой завесе. Но Мунэмити тоже привык к его трюкам и никогда не давал себя провести. Он редко когда пытался у него что-либо выведать, но при желании умел добиться своей цели. Переменив тему, он искусным обходным маневром подбирался к сути дела, постепенно прижимал брата к стенке, и тот невольно проговаривался.
Хидэмити знал эту его тактику.
Когда Гоми принесла черный лакированный поднос с тончайшими фарфоровыми чашками, наполненными чаем, Мунэмити, беря свою чашку, как бы между прочим спросил:
— Широкая публика, кажется, ценит Коноэ. Ну а как в ваших кругах?
— Во всяком случае у него есть все данные: происхождение, неплохая биография, связи при дворе, начиная с министерства и кончая генро 147. Вряд ли сейчас есть еще кто-нибудь, у кого так счастливо все сочетается. В этом самая сильная его сторона,— ответил Хидэмити, держась настороже и следя за тем, чтобы брат на чем-нибудь не подловил его.
— Гм! Знаю я этих придворных умников! Чем умнее и способнее сановник, тем больший он эгоист и карьерист. А в критическую минуту это первые трусы и паникеры. Ни на грош им нельзя доверять!
Ненависть Мунэмити к дворцовой знати постоянно подогревалась его воспоминаниями о трагической судьбе его деда Оминоками Эдзима. Ультиматум адмирала Перри, который во второй раз появился на рейде Синагава и потребовал выполнить прошлогоднее обещание и открыть двери Японии для иностранцев, вынуждал к принятию не-медленного решения. Дед Эдзима, тогда первый министр бакуфу, оказался между молотом и наковальней. Перед ним встала проблема: либо открыть порты, либо подставить и Эдо и всю Японию под жерла пушек черных кораблей. И он предпочел первое. А что в это время делала дворцовая камарилья? Она травила его, готова была в ложке воды утопить. И лишь благодаря твердости и решимости первого министра Эдо осталось целым и невредимым, а Япония после всех испытаний сумела остаться Японией. Наградой же за все это деду была насильственная смерть, убийство из-за угла у Вишневых Ворот.
Эта страница истории последних лет сёгуната до сих пор будила в сердце Мунэмити негодование. И когда он думал о тех, кто стоял за спиной у тогдашних сановников, допустивших столь беспримерное коварство, еще сильнее разгоралась его ненависть к сапумско-тёсюской клике.
Эта скрытая ненависть, тлевшая в душе Мунэмити, иногда прорывалась наружу. Хидэмити в таких случаях отмалчивался. Подыгрывая другим, он привык относиться к словам и поступкам брата как к странностям чудака, хотя отлично знал, что это вовсе не так. С его стороны это была лишь тактика осторожного человека, который знал, что есть вещи, которые лучше не ворошить.
Но на этот раз речь шла о премьер-министре, с которым он чуть не каждый день встречался, и он решил вступиться за него. Хидэмити сказал, что, по его мнению, Коноэ никак нельзя отнести к категории придворных умников. У него есть качества, которые выгодно отличают его от других придворных. Обстановка с момента сформирования кабинета резко изменилась. Трудности на каждом шагу, и все возрастают. Тем не менее премьер тверд, стоек и, кажется, полон решимости последовательно отстаивать свои позиции.
— Да у него и помощников, кажется, немало,— заметил Мунэмити.
— О, у него отличные помощники! И каждый превосходно знает свое дело. В этом тоже особые преимущества Коноэ.
