По манере одеваться и некоторой старомодной франтоватости пятидесятилетний Хамада напоминал хозяина чайного домика.
— Опять что-нибудь откопал? Наживаешься ты, брат, я смотрю!
Хидэмити считался человеком высокомерным и неприступным, о нем говорили: «Вот в ком сказывается голубая кровь». Но в доме брата он даже с его поставщиками говорил фамильярно дружелюбным тоном.
Хамада, поклонившийся ему издали, еще раз низко поклонился и молча прошел мимо. Вероятно, Томи поняла значение мелькнувшей на его лице усмешки — у Хамада чуть дрогнула верхняя губа и блеснул передний золотой зуб.
В отношении костюмов, масок и театрального реквизита Мунэмити был таким знатоком, который мог дать сто очков вперед любому антиквару.
Имевшие с ним дело продавцы древностей буквально стонали — рассчитывать здесь на легкую наживу было бы наивно. И все-таки, если вещь была редкостная и нравилась Мунэмити, он приобретал ее, какую бы высокую цену ни запрашивали. Это тоже было одной из особенностей сомэй-ского чудака.
— Ах какая прелесть! — воскликнула Томи, входя в гостиную, после того как проводила гостя.
Когда приходил Хамада, служанки сами знали, что нужно делать. Они тут же внесли в гостиную расписанную фамильными гербами складную раму-вешалку.
На ее верхнюю перекладину Хамада начал вешать великолепные ленты. Стоя на коленях, он продолжал вытаскивать из свертка все новые и новые ленты, расправлял их и вешал на раму.
Ленты эти в театре Но имеют строго определенное назначение. Актер, исполняющий женскую роль, надевает женскую маску и прикрепляет сзади к парику огромный пышный бант, концы которого спускаются чуть не до пят. Размеры этих лент точно установлены: 2,28 метра в длину и 4,3 сантиметра в ширину. Это роскошные ленты ручной работы с узорами, вышивкой и блестками.
Все они разного цвета, по-разному расшиты и предназначаются для различных амплуа. Учитывается и возраст: для молодых женщин одни ленты, для женщин средних лет — другие, для старух — третьи.
По поводу каждой ленты знатоки Но способны были поднимать такой шум, словно речь шла о каком-нибудь купоне материи из императорской палаты сокровищ «Сёсоин» в Нара.
Для Томи, которая столько лет имела дело с театральным реквизитом Но и знала толк в нем не хуже, чем Мунэмити, ленты эти не были диковиной. Однако такого множества чудесных лент, которые висели здесь, ей еще ни разу не приходилось видеть.
Мунэмити, казалось, не обратил внимания ни на Томи, ни на необычное для нее восклицание восторга. Его широкий рот был крепко сжат, между бровями набухла складка, он пристально следил за проворными руками Хамада, который развешивал ленты. Можно было подумать, что Мунэмити заботит только одно: а все ли тридцать шесть лент набора имеются налицо? Взгляд у него был напряженный, казалось, будто его принуждают смотреть на нечто такое, что вовсе не радует, а, наоборот, беспокоит и огорчает. Когда наконец из трех картонных футляров, завернутых в светло-зеленый шелковый платок, были извлечены и развешаны все ленты, Мунэмити с облегчением вздохнул и улыбнулся. Выражение его лица мгновенно изменилось, как у младенца, который истошно вопил, но, как только ему дали грудь, сразу успокоился. Когда Мунэмити бывал доволен, его обычно неприветливое, угрюмое лицо становилось спокойным, ласковым и простодушным.
И тогда Томи думала: «Оказывается, и у вас бывает очень милое лицо».
Сейчас ее живые черные глазки смотрели на него с нежностью матери, разделяющей радость своего ребенка.
— Это, вероятно, годится и для «Ян гуйфэй»? 148 — обрадованно сказала Томи.
— Конечно, из этих лент получится настоящая «драгоценная штора» — ответил Мунэмити.
В пьесе «Ян гуйфэй» император Сюань-цзун тоскует по своей умершей возлюбленной; он приказывает придворному магу разыскать ее дух. Маг отправляется на поиски. Он ищет принцессу и в синих небесах, и в подземном царстве и наконец находит ее за далекими морями в Стране вечной юности. Принцесса по-прежнему прекрасна и кажется полной жизни, но она не может вернуться в мир людей. Она посылает на память императору украшенный драгоценными камнями гребень и в доказательство того, что маг действительно отыскал ее, велит ему напомнить императору слова клятвы в вечной любви, которой они когда-то обменялись при звездах в седьмую ночь седьмой луны:
Клянемся мы
В небе быть крыльями птицы одной И жить на земле неразлучно. Как дерево с корнем, как тело с душой.
На прощанье она исполняет перед магом один из тех танцев, которыми она когда-то развлекала императора в подаренном ей дворце на горе Вороного коня. Много веселых ночей провели они там. Танцуя, она грустит и тоскует о былом.
Автор пьесы — Дзэнтику Компару. Его творчеству, как и творчеству его учителя Сэами, присуща мистическая окраска. Но для Сэами в большей мере характерна созерцательность, в то время как у Компару преобладают настроения тревоги, мотивы отчаяния. Его произведения проникнуты ужасом перед потусторонним и непостижимым. Эта тенденция сказалась и в пьесе «Ян гуйфэй».
