Уцелела только маска «Снег». Прелесть этой старинной маски и связанные с ней легенды делали ее величайшей ценностью в глазах представителен всех актерских школ, относившихся к ней как к некой священной реликвии и завидовавших ее обладателям. Все актеры-любители театра Но были потрясены, когда распространилась весть, что эта маска, принадлежавшая театру Конго, попала к господину Ецуи, который не был даже учеником этой школы. Причем удивлял не столько сам факт, сколько простота, с какой все это совершилось. Старый Юкё, отдав маску, попросил лишь, чтобы ему с семьей было обеспечено пропитание до конца жизни. Это было единственное условие. А в семье и было-то всего два человека: он сам и его престарелая жена. Прокормить этих двух стариков стоило, вероятно, не дороже, чем прокормить двух воробьев. Вопрос о том, как выполнял это условие Ёцуи, в то время тоже был предметом оживленных разговоров, но толком никто ничего не знал. Известно было лишь одно: после этого Юкё на сцене больше не появлялся и, конечно, не выступал в пьесе «Ян гуйфэй». Спустя несколько лет он умер.
— То, что Юкё оставил сцену из-за возраста,— чепуха! Вранье! Сакурама Садзин, например, и в восемьдесят лет выступал с успехом! И никто бы не мог и подумать, что ему столько лет.
Между бровями у Мунэмити снова появилась складка — значит, он был раздражен.
Хамада поспешил согласиться с мнением Мунэмити, Юкё был выдающимся актером. Игра его отличалась большим своеобразием и высоким мастерством. Но, несмотря на это, токийский театр Конго все больше приходил в упадок. С другой стороны, у Юкё не было детей, которым он мог бы передать свое искусство. По-видимому, это и вызвало у него чувство разочарования и безнадежности, и у него пропало всякое желание выступать на сцене.
— Может быть, потому, что они были одиноки,— рассказывал Хамада,— но редко кто так заботится о своей супруге, как заботился он. Когда он изредка заходил к нам и мы угощали его сластями или фруктами, он обязательно половину откладывал и завертывал в бумагу. «Для нас это редкое лакомство, так что уж разрешите мне побаловать и свою супругу»,— говорил он. «Даже очень дружные супруги, состарившись, обычно начинают ссориться, а тут, смотри, им только позавидовать можно»,— замечала моя жена.
— Такой рассказ послушать и то приятно. Ваша супруга, несомненно, права,— сказала Томи, обращаясь к
Хамада, а ее черные миндалевидные глаза смотрели на Мунэмити.
Ни этот ласковый, кокетливый и в то же время застенчивый взгляд Томи, ни трогательный рассказ Хамада не разгладили суровой складки на лбу Мунэмити.
«Родиться ради искусства, жить ради искусства и умереть за искусство» — таким, с точки зрения Мунэмити, должен был быть символ веры всякого, кто посвятил себя служению искусству. Тем более это было обязательно для человека, возглавлявшего школу, имеющую традиции столь же древние, как и само искусство Но. Сделать своим девизом: «Во-первых — театр и во-вторых — театр» — и не только самому неустанно трудиться и совершенствоваться, но и неотступно требовать этого от своих учеников — вот долг такого человека. У Юкё Конго не было детей, которым он вместе с именем мог бы передать и свое мастерство. Но у него были ученики, и он мог бы воспитать преемника себе! Неужели среди них не нашлось ни одного истинно талантливого человека? Виноват, скорее всего, сам Юкё, не сумевший подыскать и подготовить себе достойную замену.
Взяв голубую фарфоровую чашку и отхлебнув из нее свежезаваренного чаю, Мунэмити сказал:
— Если ты достиг совершенства в искусстве, ничто не мешает подготовить себе преемника. Хотя бы из числа учеников. И если у тебя нет детей, ты обязан воспитать себе наследника из учеников. Разве не так? Думаю, что так. Взять хотя бы Куро Хосё. У него, как и у Юкё, не было своих детей. Но он всю свою энергию обратил на занятия с учениками и, будучи человеком темпераментным, так вколачивал в них знания, что, говорят, первый его приемный сын был до того изнурен непосильными занятиями, что умер. Зато Куро Хосё подготовил отличных мастеров, и они сохранили школу. А Юкё поступил плохо.
