Молодые сыновья Мандзабуро считали Мунэмити капризным и сварливым стариком, хотя в те дни, когда ставились спектакли, у него бывало такое настроение, что он казался самым счастливым человеком во всей Японии. Они считали также, что он куда более требователен и придирчив по части исполнения, чем их отец. Поэтому они радовались, что их не оставляли на эти ужины, и, как только кончался спектакль, спешили удрать.
Несмотря на свои семьдесят лет, Мандзабуро был еще крепким, статным стариком с круглым, полным лицом; краснея от вина, оно напоминало маску Пьяницы.
Он продолжал говорить о сыне Арата Хосё. По-види-мому, он тревожился и за своих молодых сыновей, которым тоже могли прийти эти красные мобилизационные листки.
— В октябре мой племянник отправился в Сэтагая.
— Да? А я, Хирано-сан, этого и не знал.
— Теперь в каждом доме кого-нибудь отправляют на фронт. И родители племянника были уже к этому готовы.
Вино развязало язык не только Мандзабуро. Обычно сдержанный и осторожный, домоправитель тоже сегодня разговорился. При актере, любимце хозяина, он не боялся сболтнуть что-нибудь лишнее. Оба любили при случае выпить и по этой части не уступали друг другу. Кроме того, Мандзабуро вообще ко всему относился терпимо, что же касается Мунэмити, то широта его взглядов была известна домоправителю. И Хирано увлекся темой, на которую в усадьбе был почти что наложен запрет.
— Племянника,— рассказывал Хирано,— приставили к лошадям. Он ездовой. Парень с детства в глаза не видел живой лошади, а теперь должен за ними ходить. Говорят, для непривычного человека это нелегкий труд. И довольно опасный. Лягнет лошадь в живот — и конец. Такие случаи не редкость.
— Да, да...— сочувственно откликнулся Мандзабуро.
— Это еще обиднее, чем смерть на фронте,— продолжал Хирано.— От пули или от мины — тут уж ничего не поделаешь. Но стать жертвой лошадиного копыта, да еще задолго до того, как попал на фронт, чересчур уж нелепо. И каково это было бы для его родителей!
— Да, но я полагаю, что о таких случаях родителям не сообщают, это держат в секрете,— заметил Мандзабуро.
— Вообще-то верно. Но шила в мешке не утаишь. Люди все узнают. Вот хотя бы его мать — это моя младшая сестра: не успел он попасть в казармы, как ей уже стало известно, что сын ее там голодает; положенный на обед котелок риса с солеными овощами и тот у него там крадут. Она целыми днями плакала и сама перестала есть, кусок ей в горло не лез. Хорошо, что, на счастье, племянник сдружился в казармах с одним человеком и теперь горя не знает. Послушать, что там творится,— от смеха можно лопнуть. Приятель моего племянника тоже ездовой, его напарник. Узнав, что кто-то стянул обед у племянника, он притащил ему рису и солений. Так один раз, потом другой. А когда мой племянник удивился, откуда он это берет, тот со смехом сказал: «Не удивляйся. Ведь до армии я был вором».
— Что? Вором? А теперь солдат?—удивился Мандзабуро.
Его тонкие длинные брови поднялись кверху, глаза округлились, он изумленно смотрел то на Хирано, то на Мунэмити.
Ничего смешного в этой истории Мандзабуро не находил.
В армии, восхваляемой . как несравненная и лучшая в мире, в армии, каждый солдат которой является образцом доблести и преданности императору, оказывается, есть профессиональные воры! Для Мандзабуро это было так же немыслимо, как если бы он узнал, что Гоэмон Исикава (
— Ну, если об этом сообщает ваш племянник, значит, это не выдумка,— растерянно проговорил Мандзабуро.
— Да он, кажется, этому не особенно и удивляется. Во всяком случае воры — народ ловкий, находчивый, и, по-видимому, напарник у племянника оказался просто завидный. По крайней мере этот вор спасает его от других воров, и теперь он не голодает. И лошадиного копыта ему бояться нечего — товарищ его отлично умеет обращаться с лошадьми. Вот какое дело! — улыбнулся Хирано.
— Да, видно, вашему племяннику действительно повезло. Но все-таки... вор-солдат... как-то это все-таки...
Мандзабуро осушил чашечку сакэ, поставил ее на стол и, уронив голову на грудь, повторял: «Солдат-вор, вор-солдат...»
Рассказ Хирано буквально ошеломил простодушного Мандзабуро, воспитанного в специфическом актерском мире с его стародавними нравами. Кроме того, подействовало и вино — сегодня он захмелел больше, чем обычно.
Пробуя свою любимую маринованную скумбрию, Мунэмити в разговор не вмешивался. Но рассказ Хирано, видно, его заинтересовал. Когда домоправитель упомянул, что напарник его племянника вор, на лице Мунэмити мелькнула усмешка; может быть, с такой же усмешкой тот солдат признался, что был вором. Но как после ярко блеснувшего луча мрак кажется еще более густым, так и лицо Мунэмити после этой мимолетной улыбки помрачнело. От того приподнятого настроения, в каком он находился сегодня с утра благодаря спектаклю, не осталось и следа.
