Хамада написал по установленной форме расписку, в конце которой указывалось: «Деньги в сумме трех тысяч иен получил сполна», и расписался. Затем на отдельном листе бумаги стал излагать обстоятельства и ход заключенной сделки, как требовал Мунэмити.
В комнате стояла тишина, густая и недвижимая. И вдруг эта тишина была разорвана донесшимися откуда-то издалека, похожими на вой протяжными криками: «...ай! ...ай!..» Это кричали «банзай», провожая уезжавших на фронт. Крики были нестройные, и отчетливо слышалось лишь наводившее тоску: «...ай!., ай!..» Даже окружавший усадьбу густой лес, своеобразный мол, ограждавший ее от волн мирской суеты, не мог защитить дом от этих звуков. Железная дорога находилась от него на таком расстоянии, что по ночам шум проходящих поездов был слышен здесь, как журчание ручья. Со стороны станции сюда то и дело долетало это «банзай». И когда ветер дул в сторону усадьбы, казалось, что кричат где-то совсем рядом.
— Везде одно и то же: отправляют на фронт! —не выпуская из рук кисточки и не поднимая головы, со вздохом сказал Хамада; у него был сын призывного возраста.
Мунэмити, казалось, даже не слышал его. Он как будто не слышал и криков «банзай», которые взволновали Хамада и в которых чувствовалась тревога родителей, провожавших своих молодых сыновей, и тревога молодых жен, провожавших своих мужей на фронт.
У Мунэмити был такой вид, словно он совсем забыл о Хамада и о том, что тот сейчас делает. Лучи солнца перешли в соседнюю комнату. Оклеенная белой бумагой раздвижная дверь стала почти прозрачной. Отраженный свет падал на стоявшую под прямым углом к ней складную вешалку с лентами. Часть лент снова ослепительно засверкала, другие же оставались в тени. Подобранные по тонам — киноварь к киновари, золото к золоту — ленты казались необычайно красивыми.
Сосредоточенно, не отрывая взгляда, смотрел на них Мунэмити, чуть прикрыв глаза; так он всегда смотрел на что-нибудь очень яркое.
За драгоценной шторой он видел образ прекрасной Ян и мечтал о его сценическом воплощении. Но думал он не только об этом. После долгих поисков маг нашел фаворитку императора во дворце в Стране вечной юности.
«Если бы действительно существовал такой потусторонний, волшебный мир, где человек навеки освобождается от людской глупости, уродства, подлости, зависти, злобы, лжи и фальши, то ради него не жалко было бы еще в юности расстаться с жизнью и уйти из этого гнусного мира, в котором живут люди»,— думал Мунэмити.
По традиции двадцать пятого числа каждого месяца на домашней сцене Мунэмити Эдзима давалось представление. В декабре предполагалось поставить «Пьяницу». Пьеса эта была заключительным спектаклем в конце каждого года. Но на этот раз она была заменена пьесой «Ян гуйфэй». И в нее была введена сцена «драгоценной шторы».
Вначале Мандзабуро был удивлен таким нарушением правил школы, ведь эпизод этот ставить не полагалось. Но он лучше чем кто-либо другой знал характер Мунэмити, не терпевшего никаких возражений и всегда поступавшего по-своему. Кроме того, Мунэмити сказал ему, что первоначально театр Но не был так скован ограничениями, которые появились позднее, и что если последуют упреки в нарушении канонов театра, ответственность он примет на себя. Мандзабуро не мог, конечно, противиться Мунэмити. Его постоянный партнер Арата Хосё был человек беспечный и сразу согласился. «Ну что ж, сыграем!» — сказал он; ободренный Мандзабуро спокойно ожидал дня спектакля, но именно в этот день возникло непредвиденное препятствие из-за Арата. Препятствие это было такого рода, что даже сам Мунэмити при всем своем авторитете и влиянии не мог его устранить: единственный сын Арата Хосё получил по-< вестку о мобилизации.
— Завтра утром сын его обязан явиться в казармы в Сэтагая,— рассказывал Мандзабуро.— По пути сюда я забежал к нему на минутку. Арата-сан совершенно подавлен, на нем лица нет. Глядя на него, и я расстроился.
Разговор этот шел во время традиционного ужина после представления. За высоким обеденным столиком с фамильным гербом сидел Мунэмити, за другим таким же столиком, стоявшим рядом,—Мандзабуро, а слева от него—домоправитель Хирано. Мандзабуро начал рассказывать уже после того, как осушил несколько чашек сакэ, которое распивал со своим единственным собутыльником Хирано. Против обыкновения Мандзабуро был разговорчив. Говорил он так, что трудно было понять, обращается ли он к хозяину, или к домоправителю, или к обоим вместе.
Такие ужины, как этот, давались лишь два раза в году — в конце декабря и на Новый год. На них присутствовал один Мандзабуро. Всем прочим актерам и оркестрантам раздавались в специальных конвертах деньги на угощенье, и они сразу уезжали домой. Исключения не было даже для Арата Хосё — непременного партнера Мандзабуро, без которого тот не выступал. Не приглашались на ужин и сыновья Мандзабуро, составлявшие хор.
