«В этой войне, которая ведется в целях ограбления одного государства другим, воры — самые подходящие солдаты,— думал Мунэмити.— Они продолжают заниматься своей прежней профессией, но только в больших масштабах».
— Простите, что я вас всегда угощаю одним и тем же блюдом,— весело сказала Томи, входя в столовую. За ней служанка несла большой поднос, на котором стояли три горшочка с тушеными овощами. Красные лакированные крышки, плотно прикрывавшие горшочки, блестели при свете электрической лампы.
Тушеные овощи и маринованная скумбрия были любимыми блюдами Мунэмити.
На торжественных ужинах, устраиваемых в конце каждого года после заключительного спектакля, эти два блюда и бульон из морского угря, заправленный кунжутным семенем, были обязательны.
Томи то и дело бесшумно выходила из комнаты, чтобы узнать, все ли, вплоть до приправ, приготовлено в соответствии со вкусом и требованиями хозяина.
— Боюсь, что сегодня не очень удачно получилось,— проговорила Томи, ставя перед Мунэмити горшочек с овощами.
Мунэмити снял с него крышку и, подцепив круглую репу, окунул ее в ароматную, острую приправу. Репа была так хорошо распарена, что хаси легко вонзились в нее, словно в свежую рисовую лепешку.
— Как всегда, приготовлено чудесно! Все в меру,— похвалил овощи Мандзабуро, выпив вместе с Хирано очередную чашечку сакэ, и, следуя примеру хозяина, приступил к овощам.
За вкусной едой он, казалось, совсем забыл о воре, ставшем солдатом; о том, какие мысли вызвал у Мунэмити этот вор, он, конечно, знать не мог.
Мунэмити ел так быстро, словно совсем не жевал. Он первым покончил с овощами и, взглянув на Мандзабуро, спросил:
— Многих у вас мобилизовали?
— Да.— Положив хаси, Мандзабуро поднял левую руку и стал загибать пальцы:
— Флейтиста Иссо — раз, барабанщика Ясуфуку — два, барабанщика Кондо — три... Начали почему-то с молодых музыкантов... Затем: старшего сына Сакурама — четыре, и теперь вот сына Арата Хосё— пять. Это только у нас. А кроме того, из каждого дома наших учеников... В общем много наберется, и все талантливая молодежь.
— Хоть об этом и не следует говорить вслух,— вмешался в разговор Хирано,— но очень печально, что забирают молодых людей в самый разгар обучения.
— Что и говорить, Хирано-сан,—ответил Мандзабуро и, положив чинно руки на колени, продолжал:—Ничего не поделаешь, неприятности сейчас у всех, в каждом доме. Но раз этого требуют интересы государства, нужно мириться. Во имя долга приходится жертвовать личным. Правда, из всех искусств наше, пожалуй, самое тонкое и трудное. За короткое время хорошего актера не подготовишь. Вы ведь знаете, актерскому мастерству в нашем театре нужно начинать обучаться с четырех-пяти лет. И только к сорока-пятидесяти годам можно стать настоящим артистом. Годы и годы уходят на подготовку артиста Но. И несмотря на это, не из каждого получается толк. Короче говоря, артист театра Но должен терпеть муки совершенствования до самой смерти. Поэтому, конечно, когда молодого человека в двадцатилетием возрасте, в самый разгар подготовки, отрывают от искусства, имеющего вековые традиции, это очень прискорбно. Ему потом, может быть, и за всю жизнь не наверстать упущенного.— И Мандзабуро снова заговорил об Арата Хосё:— Не мудрено, что он настолько обескуражен, что не смог сегодня даже выступать и его пришлось заменить учеником. У него забрали в армию единственного сына — наследника и к тому же подающего надежды актера.
Лицо Хирано выражало живейшее сочувствие. Желая отвлечь собеседника от неприятных мыслей, он налил ему сакэ из новой, только что подогретой бутылочки и сказал:
— Вы еще можете считать себя счастливым. У вас пока оба сына дома... А может быть, можно так сделать, чтобы их вообще не взяли, а?
— Нет, это исключено,— возразил Мандзабуро, не притрагиваясь к вину.— Я уж примирился с мыслью, что это неизбежно... Родительская любовь слепа. Хоть об этом вслух и не говорят, но все родители только и мечтают, чтобы война миновала их детей. Но я ... я ничего не собираюсь предпринимать, чтобы мобилизация не коснулась моих сыновей. И не буду об этом ходатайствовать. Я не говорю о преданности императору, долге и прочих таких вещах. Я исхожу прежде всего из самых обыденных соображений: как бы я мог после этого прямо смотреть в глаза хотя бы тому же Хосё? Уж если это неизбежно, то пусть будет красная повестка или синяя повестка. Чем раньше она придет, тем лучше. Скорее успокоишься. И в этом смысле Арата-сану можно, пожалуй, и позавидовать.
— Так-то оно так, а все-таки...— замялся Хирано.
— Нет, я правду говорю! Пока ты на сцене, к счастью, как будто про все забываешь. Но ведь в остальное время это ни на секунду не выходит из головы. Спишь и во сне слышишь, что стучится почтальон, и в страхе вскакиваешь с постели. Пройдет благополучно день — наступает беспокойная ночь, кончается ночь — наступает полный тревожного ожидания день. И так из недели в неделю. Хоть и стыдно мне, но, откровенно говоря, это ведь все равно что день и ночь тигру на хвост наступать или ядовитой змее—-на жало.
