— Думаю, ваша милость, что вы абсолютно правы,— спокойно произнес Хамада, прекрасно усвоивший, в каком тоне следует вести разговор с Мунэмити, и, сложив руки на коленях, продолжал:—Однако позволю себе заметить, у школы Конго, как известно, есть боковая ветвь в Канадзава. Взаимоотношения между старшей ветвью, где главой был покойный Юкё-сан, и представителями Канадзава всегда были весьма натянутыми. Поэтому вопрос о преемнике главы школы, по-видимому, был связан с большими осложнениями. Это приходится учитывать. И если серьезно вдуматься, почему Юкё-сан так поступил с лентами и прочим, то, простите, ваша милость, но мне иногда приходит в голову мысль, что он руководствовался совсем иными побуждениями, чем те, о которых говорят. Больше всего он боялся, как бы эти уникальные маски и костюмы, служившие стольким поколениям, не попали в руки невежественных юнцов, которые начнут ими пользоваться как попало и в конце концов испортят их. А ведь это было бы еще большим грехом, чем тот, в котором его сейчас обвиняют.
— Хм!—задумчиво произнес Мунэмити.
— А что касается того, что он принес эти вещи к господину Ецуи, который к школе никакого отношения не имел, то, возможно, он рассуждал так: «Во всяком случае он глава одной из богатейших японских фамилий и сохранит эти реликвии для потомства». Может быть, в этом и сказались те некоторые странности, которые появились у Юкё-сана на закате его дней, но...
Мунэмити промолчал. Но складка между бровями исчезла. В его удлиненных глазах с полуопущенными веками, словно он смотрел на что-то ослепительно-яркое, светилось новое выражение, совсем не похожее на то, которое у него было, когда он «допрашивал» Хамада. Его пристальный взгляд был устремлен на сверкающий многоцветный поток, струившийся с вешалки. И взгляд этот был спокойным, задумчивым и даже печальным. Одиночество, разочарование и тоска покойного Юкё находили отклик в его душе. Если прав Хамада и эксцентричный, похожий на безумие поступок Юкё объясняется его нежеланием, чтобы священные реликвии школы были осквернены прикосновением рук невежд, то такая брезгливость была вполне по душе Мунэмити, она достойна лишь похвалы. И подобно тому, как в сигнальном звонковом устройстве стоит зазвенеть одному колокольчику, как начинают звенеть и другие, так в душе Мунэмити сочувствие к Юкё заставило зазвучать и другие струны. И он тут же вспомнил о своем младшем брате, который только что был здесь. Мунэмити без всякого сожаления передал ему графский титул и права главы рода. Но если бы они родились в актерской семье, славной своими традициями и насчитывающей более двадцати поколений, и если бы Хидэмити как актер вызывал у него такое же недовольство и презрение, какое он вызывает у него сейчас как общественный деятель, разве он, Мунэмити, передал бы ему свое имя и права главы школы? Нет, вполне возможно, что и он поступил бы так же, как Юкё.
— А ведь если взглянуть твоими глазами, Хамада, то выходит, что Юкё не только никакого греха не совершил, но даже, наоборот, заслужил спасение души.
Перемена, происшедшая в Мунэмити, сразу настроила его на ровный, спокойный тон. Отдать ценнейшие вещи и получить взамен какое-то жалкое пособие на пропитание себе и престарелой жене — это было совершенно в духе Юкё. Это очень интересно.
— Да, ваша милость,— подтвердил Хамада,— Юкё был человеком, чуждым всякой корысти. Этой чертой он, кажется, вполне походил на великих актеров Но прошлых времен и, кажется, отличался от Куро Хосё, о котором вы изволили упомянуть.
— Да, но Курс был человеком с характером, он не сделал бы такой глупости, как Юкё,— ответил Мунэмити.
— Во всяком случае господину Ецуи явно улыбнулось счастье. Он-то остался в чистом выигрыше,— сказал Хамада.
— Хм!
Орлиный нос Мунэмити сморщился, тонкие губы искривились, между бровями снова появилась складка, и в глазах сверкнула злоба. Всем своим видом он выражал презрение и брезгливость. Лютой ненавистью ненавидел он всю эту новую финансовую аристократию, к которой принадлежали такие семьи, как Ецуи или Исидзаки — типичные представители японского финансового капитала. Он считал, что это жулики, всплывшие на мутной волне событий переворота Мэйдзи и сумевшие нажить огромные богатства благодаря своим связям с сацумско-тёсюской шайкой, которая, как он считал, в результате переворота захватила власть в стране. Правительство Мэйдзи для него было правительством этой шайки.
«Мерзавцы! Воры!» — обычно говорил он о них. Он и сейчас, казалось, готов был разразиться бранью, но, разумеется, не проронил ни слова и лишь неожиданно крикнул хриплым голосом:
— Томи!
Обернувшись к ней, он указал на парадную нишу, где висела большая каллиграфическая надпись его любимого Кусия и на полочке стояла ваза с бледно-желтыми нарциссами.
— Хорошо,— откликнулась Томи и, быстро поднявшись, направилась к нише.
Открыв дверцу нижней полочки, она достала лакированный, с золотом письменный прибор.
