Сёдзо шел за гробом последним. Ему еще не приходилось бывать в токийских крематориях, все для него здесь было ново, и, несмотря на искреннее свое горе, он невольно с любопытством озирался по сторонам. Это в какой-то мере отвлекало его от тяжелых мыслей. Если бы в продолговатом ящике на тележке был не Ода и если бы рядом с тележкой не шла Сэцу, он, возможно, и не решился бы проводить покойника до этого места.
Вчера, когда он прямо с вокзала приехал в меблированные комнаты на Коисикава, ни старший брат Оды, ни его двоюродный брат не сказали ни единого горестного слова о его смерти, а только жаловались на расходы, свалившиеся им на голову. Когда человек кончит университет и поступит на работу, он начинает посылать деньги родным, которые тратились на его обучение. Таков порядок. Ода же выбрал себе какую-то чудную профессию — возился с червями и за все время ни копейки домой не мог прислать. Даже умер по-чудному. И вот теперь изволь еще на него деньги тратить. Днем получил красный листок, а вечером свалился с платформы и попал под поезд. «Ну что это! Умереть такой нелепой смертью, да еще когда идет война,— это уж просто позор!» — «Вернешься в деревню, станешь людям рассказывать — со стыда сгоришь»,— попеременно брюзжали братья Оды. Но особенно их возмущало, что даже гроб здесь стоит куда дороже, чем в деревне. Если бы только это было возможно, они, пожалуй, не стали бы нанимать и катафалк, а доставили бы покойника в крематорий прямо в трамвае.
Со вчерашнего вечера на лбу Сёдзо не разглаживалась глубокая вертикальная складка, и он упорно молчал, словно сердился за что-то даже на Сэцу. Раздражение против братьев Оды усиливало его жалость к покойному другу, и скорбь его становилась еще мучительнее.
Наконец гроб подвезли к печи и вместе с тележкой вкатили в топку. Стоящий у печи бонза невнятно пробормотал молитву, и на этом все кончилось.
— Что ж, зайдем пока в буфет,— впервые за все время заговорил Сёдзо, когда вышли из здания крематория. И для успокоения родственников поспешил добавить, что всех угощает он.
После длинной дороги в поезде и вчерашней бессонной ночи, проведенной у гроба,, он чувствовал себя совсем разбитым. А главное — ему жаль было Сэцу и хотелось дать ей отдохнуть; она, вероятно, устала за эти дни еще больше, чем он.
Получив повестку, Ода решил съездить проститься с Сэцу. На обратном пути с ним и случилось несчастье. Сэцу тут же попыталась связаться с его институтом, но в вечернее время, да еще в самый разгар летних каникул, сразу это не удалось сделать. Все хлопоты, пока он находился в больнице, легли на нее. Сейчас она еле держалась на ногах, осунулась и была страшно бледна — ни кровинки в лице, по которому струился пот. Волосы, собранные в простой узел, растрепались, темные их пряди в беспорядке падали на лоб. Веснушки выступили на носу и щеках, словно кто-то брызнул на них чернилами. Как и Сёдзо, ее удручала сейчас не только смерть друга. Старший брат Оды ни одним словом не поблагодарил ее за все, что она сделала для его брата. Он, видимо, не сомневался, что Сэцу была возлюбленной покойного, и держался с ней холодно и настороженно. Двоюродный брат бросал наглые и подозрительные взгляды на высокую грудь и крутые бедра этой незнакомой ему молодой женщины, скромно одетой в белую блузку и серую юбку. Ситро, заказанное Сёдзо, а также яблоки и виноград, которые догадливая Сэцу захватила с собой в корзиночке, оказались весьма кстати — ведь при любых обстоятельствах необходимо подкрепиться. В чересчур просторном зале буфета сидели люди, которые зашли сюда после кремации своих близких. Все они тоже что-то ели, пили, о чем-то беседовали. Братья Оды сказали, что в этом году большой урожай яблок, и, видно, своего труда не оправдаешь, но в Токио они дороги, да и вообще в столице за что ни возьмись — все денежки стоит. Эти сетования, впрочем, не мешали обоим братьям уписывать фрукты и с жадностью пить ситро, благо угощение было даровое.
Когда вернулись в крематорий, труп Оды уже был сожжен, и прах лежал на той же тележке. Служители в синей форме так же равнодушно, как они вкатили тележку с гробом в печь, извлекли ее оттуда и подали провожавшим урну и лопаточку. Каждый из четырех бросил в урну по горстке праха, а затем служитель сам стал ее наполнять. С характерным шуршаньем, как просеиваемая через сито мука, падал в урну прах. Урна была наполнена до краев — с трудом закрывалась крышка, но на тележке еще оставался пепел.
Когда служитель закончил свое дело и вопросительно взглянул на провожавших (остальное выбросить, что ли?), Сэцу сказала:
— Если можно, я хотела бы это взять.
— Правильно, и я тоже хотел бы...— присоединился к ней Сёдзо.
