Когда они вышли из-под тента, Сэцу сказала: _
— Вы, Канно-сан, наверно, поедете электричкой? А я — автобусом. Мне придется немного пройти пешком, зато уж без пересадки.
— И я могу автобусом.
— Да, но ведь такая жара!
— Сделаем небольшой крюк и пойдем в тени. Мне знакомы эти места.
Сёдзо знал этот район в дни беззаботной юности, когда только что поступил в колледж и был чемпионом по теннису. Тогда он часто приезжал сюда на состязания с теннисистами другого колледжа, расположенного поблизости отсюда. Но Сёдзо не стал пускаться в объяснения. Они перешли переезд, миновали шумную улицу с лавчонками, закусочными и ларьками и попали на тихую, утопавшую в зелени улицу, застроенную особняками. Торговая улица выросла с ней по соседству — когда-то такие же улицы возникали рядом с монастырями.
— Как вы думаете,— спросил вдруг Сёдзо, когда они проходили мимо каменных ворот, над которыми свешивались ветви плакучего дербенника с ярко-красными цветочками, похожими на бумажные,— как вы думаете, сам Ода догадывался?.. Знал он, что так сильно вас любит?
Сэцу вспыхнула и вслед за тем побледнела. Но ответила она спокойно, как если бы вопрос не имел к ней никакого отношения:
— Кажется, нет. И я радовалась этому. Так было лучше.
— Да, так было лучше,— сказал Сёдзо. Ему не нужно было спрашивать, почему она так говорит: для него это было ясно. А знаете,— продолжал он,— иногда мне очень хотелось пошутить над ним. Ведь сколько раз я приходил к нему обедать, и не было случая, чтобы он не говорил о вас. Меня так и подмывало спросить: «Кого ты больше любишь — Сэттян или своих личинок? Ты не задумывался над этим?» Как это все странно получилось...
— Он был очень хороший человек, другого такого не найти.
— Это верно — святая душа! Такого не то что после смерти, а и при жизни в рай пустили бы,— сказал Сёдзо и, помолчав немного, спросил:—А как дела у Кидзу?
— Не знаю.
— С тех пор как уехал, никаких известий?
— По приезде прислал открытку, а через полгода — письмо.
Сэцу отвечала так же спокойно, как говорила о неосознанной любви к ней Оды. Но сейчас лоб ее весь побелел, словно капельки пота, выступившие на нем, превратились в крупинки соли. А красиво очерченные мочки маленьких ушей стали ярко-красными.
Некоторое время они шли молча, опустив головы. И вдруг Сэцу все тем же ровным, спокойным тоном спросила:
— Канно-сан, вас интересует, что было в письме?
— Да, хотелось бы знать.
И Сэцу произнесла на память, как цитируют тысячи раз прочитанные и выученные наизусть слова: «Сегодня я пожал руку, задушившую Осуги и Ито Яэ. На этом информацию заканчиваю».
— Ну что за человек! Амакасу 165 сейчас, кажется, один из полицейских заправил в Маньчжурии? И это все, что он пишет?
Вместо ответа у Сэцу вырвался сдавленный стон и по лицу ручьем потекли слезы. Хотя текли они из тех же глаз и по тем же щекам, но это были совсем не те слезы, какими она недавно оплакивала Оду. Жестом она указала, чтобы Сёдзо шел вперед, а сама свернула в сторону бамбуковой рощи. С того дня, как пришло письмо, у нее столько накипело на душе, столько было горьких обид, и все же они не могли заглушить ее любви и привязанности к Кидзу. Ей все было ясно. Зная, что она не может его забыть, он нарочно написал такое письмо — хотел помочь ей окончательно вырвать его из сердца. Догадываясь об этом, она еще больше жалела его и страдала. Раз человек способен меняться, как меняет свой цвет от мороза трава,— быть может, и она стала меняться, и она становится другой? Сёдзо она считала единственным человеком, который мог бы ее понять, если бы она рассказала ему о своих муках. Поэтому у нее и хлынули непрошеные слезы.
