Она не утаила письма от Торико. Подруга поносила Кидзу. Разве не ясно, что, отправившись в Маньчжурию, он падал все ниже. И вот оказался наконец в помойной яме. Торико смеялась над Сэцу, бранила ее за то, что она все еще не может послать такого негодяя ко всем чертям. Торико, несомненно, видела Сэцу насквозь, но замечала она далеко не все... Подобно тому как при затмении луны незатемненная половина диска светится ярче, так и Сэцу теперь сознавала яснее cbojo вину перед Кидзу, камнем лег жавшую у нее на душе, и это заставляло- ее задуматься над многим. Но проницательность Торико так далеко не простиралась. После разлуки Сэцу стала еще более замкнутой и, если не считать того случая, когда она рассказала о его письме, она даже с Торико редко говорила на личные темы. Она честно исполняла свои обязанности в больнице, ничем посторонним не занималась, но все чего-то ждала и была исполнена такой твердой решимости выполнить любое трудное задание, какой у нее не было даже во времена осакской стачки. На большие дела способен не всякий. Но ведь должно же когда-нибудь найтись дело, которое будет именно ей по плечу, и тогда она самоотверженно будет служить ему. Эта надежда поддерживала ее и до сих пор. Теперь, после моральной смерти Кидзу, ей стало вдвойне тяжело. Она и без нотаций Торико знала, что у нее стало бы легче на душе, если б она могла выбросить из головы всякую мысль о Кидзу. Одна из ее прежних приятельниц, учившаяся вместе с ней на акушерских курсах, разошлась с мужем при сходных обстоятельствах. Кругом было немало примеров самого легкого отношения к любви и браку; даже случаи ухода жен от мужей никого теперь не удивляли. Но Сэцу запал в душу совсем другой пример. С теплым чувством вспоминала она о медсестре, своей товарке по осакской больнице, которая продолжала любить мужа даже и после того, как узнала, что он вор. «Он человек хороший, хоть и вор,—нисколько не стесняясь, говорила она подругам по работе.— Мне его жаль. Если бы я его бросила, он действительно мог бы стать дурным человеком, и я бы себе этого никогда не простила». И каждый раз, когда Сэцу думала о Кидзу, находившемся в Маньчжурии, в ее ушах, словно отдаленный колокольный звон, раздавались эти слова. Она безотчетно вслушивалась в эти звуки, быть может, так же напряженно, как по ночам в Сомэи, ожидая возвращения Кидзу, прислушивалась, не раздадутся ли его быстрые шаги по садовой дорожке. И Сэцу была убеждена, что если ей снова приведется услышать эти знакомые шаги, то лишь благодаря тому, что она по-прежнему его любит и по-прежнему ждет.
— Простите меня,— произнесла она, выйдя из рощи и догнав Сёдзо, который медленно шел вперед.— Вам, наверно, неприятно: расплакалась вдруг посреди дороги.
— Ничего, плачьте, сколько хотите... Плачьте, а я постерегу вас!
— Вид у меня, конечно, ужасный!—с простодушной улыбкой сказала Сэцу, но даже и не подумала поглядеться в карманное зеркальце.
