Тацуэ надумала утеплить дачу, чтобы там можно было жить и зимой. Она решила сделать и отдельный ход на второй этаж, пристроив наружную лестницу, какие она видела в швейцарских горных поселках. Это было удобно на тот случай, если к ним поселят постороннюю семью. Однако и после того, как начались японо-китайские события, лето в Каруидзава протекало так же спокойно, как и раньше, и дачная жизнь мало чем отличалась от прошлогодней. Правительство Чан Кай-ши к этому времени было загнано в такое захолустье, как Чунцин, а находившееся в Шанхае правительство Ван Цзин-вея преданно сотрудничало с Японией. После падения Сюйчжоу обстановка в Китае казалась пока спокойной. Правда, огонь перекинулся в Европу, но Европа — это Европа, можно было не опасаться, что ваших близких пошлют туда воевать. К тому же Германия и Италия одерживали победы. Японцы могли ограничиться тем, что издали аплодировали блестящим операциям своих друзей, они были уверены в окончательном торжестве Гитлера и Муссолини. Среди женщин, составлявших каруидзавское «общество», лишь немногие понимали смысл затеянных Тацуэ переделок. Но и те, кто догадывался, предпочитали не распускать языки. Вести такие разговоры было теперь опасно. С невозмутимым видом дамы говорили: «Что ж, мысль неплохая! Если сделать хорошее отопление, сюда можно приезжать и зимой. Но зачем же портить себе ради этого драгоценные летние дни! Право, это похоже на каприз». Однако дальше этого пересуды не шли. И только художник Мидзобэ, хитро ухмыляясь, сказал Тацуэ:
— Я вижу, вы разработали великий план!
— А именно?
— Хотя до сих пор и не было опасности, что вражеские самолеты появятся над Токио, но ведь противник противнику рознь. Надо держать ухо востро. А как насчет бомбоубежища? Впрочем, если уж и в Каруидзава придется забиваться в щель, наша песенка будет спета.
— Хотите, чтобы вас посадили?—отпарировала Тацуэ.
С помощью этой лаконичной фразы сейчас можно было заткнуть рот любому болтуну. Притворяясь рассерженной, она метнула на него свирепый взгляд, но в тот же миг перед ее глазами запестрело, зарябило, как это бывает, когда посмотришь прямо на солнце. С начала войны на сте-
нах домов в городах Европы появлялись огромные, обведенные красными линиями стрелы — указатели бомбоубежищ. Путешествуя по Испании, она видела города, превра-< щенные в груды камней во время гражданской войны. Ви* дения эти сейчас замелькали перед нею. Если то же самое начнется в Японии, то от ее городов, построенных из дран* ки и бумаги (где еще есть такие постройки?), кроме пепла, наверно, ничего не останется. Однако, даже делясь своими путевыми впечатлениями, о подобных картинах не полагалось упоминать. Зато болтай сколько угодно об Италии, но больше говори не о Леонардо да Винчи и Микеланд* жело, а о Муссолини, описывай, какой теплый прием ока* зало делегации фашистское правительство, и восхищайся величественным видом Муссолини, напоминающего древне* римских героев. Однажды они случайно встретили Муссо* лини на шоссе, которое ведет в Понте-Мильвио. Он нето* ропливо ехал верхом на коне в сопровождении небольшой свиты, возвращаясь, должно быть, с дальней прогулки, Его большая, круглая, совершенно лысая голова, залитая лучами закатного солнца, светившего ему прямо в лицо, была красной как рак, только что вытащенный из котла. Но даже такое избитое сравнение могло оказаться небезопасным. В иных домах стали бы хмурить брови и расценили бы это как кощунство. И наверняка получился бы скандал, если бы она, не дай бог, проболталась о любовных похождениях дуче, о которых шептались по углам в римских гостиных: о связи с красивой писательницей, у которой от него был ребенок, и о романе с его новой фавориткой — очаровательной молоденькой дочерью врача. Обо всем этом лучше было молчать. Такого же правила следовало придерживаться и в отношении Германии. И ни в коем случае нельзя было одобрительно отзываться об Англии, Франции или об Америке. Поэтому осторожные рассказы Тацуэ о поездке в эти страны были куда беднее, чем привезенные оттуда чемоданы, битком набитые модными заграничными вещами, на которые она могла тратить денег сколько угодно. Мацуко Масуи шумно высказывала недовольство по поводу того, что Тацуэ «скрытничает» и не говорит самого интересного. В Каруидзава она изливала свою обиду в нападках на строительные затеи Тацуэ: вот тоже выдумала ни с того ни с сего начать переделки в доме. Какое безрассудство!
На время ремонта Тацуэ сняла большой соседний дом, похожий на пансион, запущенный, но Зато окруженный густым садом. Навещая Тацуэ, госпожа Масуи каждый раз повторяла!
— Все, милая, говорят, что это каприз. И не без оснований. Я, конечно, вас понимаю. Когда я насмотрелась на настоящие европейские дома, мне тоже сразу захотелось сломать здешние жалкие коробки! Но все-таки...
Проницательность Мацуко дальше этого не шла.
