Полчаса спустя автомобиль госпожи Масуи отъехал от ворот. Марико, провожавшая ее вместе со слугами, попросив горничную предупредить по телефону учительницу, что она не придет на урок рукоделия, который должен был состояться после обеда, возвратилась в свою комнату. У стены стояла кровать, покрытая розовым покрывалом; на полу был постлан подходящий по расцветке, не очень большой китайский ковер, у окна — письменный стол, в углу скромный темный шкаф, сплошь покрытый резьбой в виде цветочных орнаментов. Это была мебель местного производства — здешние мастера любили вырезать на мягкой древесине, из которой ее делали, различные цветы: цветы сливы, вишни, а также хризантемы и пионы. Мебель была рассчитана главным образом на иностранных посетителей курорта, но встречалась такая и в японских домах, где ее ценили за удобство. Тем более что ее стиль не очень противоречил общим вкусам курортного городка, похожего летом на иностранную колонию, где любили пестроту, где люди вешали на окна красные шторы и готовы были покрыть подобной же резьбой все, вплоть до стульев и столов.
Марико тихонько придвинула стул к окну, села и, переложив брошенный на спинку свитер сиреневого цвета к себе на колени, стала машинально поглаживать его руками. Окно было открыто. За ним виднелось голубое прозрачное небо и прямые, стройные лиственницы с острыми, как пики, верхушками. Вдали — зеленая лужайка, ветвистые деревья вокруг, желтые яркие хризантемы на клумбе. Но так же, как слова тетушкиных наставлений сегодня не доходили до Марико, она не видела и того, что было у нее перед глазами, и только слушала все тот же внутренний голос. В ее тонком подбородке, в нежных линиях шеи, во всей фигурке, как будто устремленной ввысь, в выражении лица было что-то вопрошающее, ищущее ответа и защиты. Вновь она напоминала Марию в час благовещения... О чем же возвещал ей бесплотный архангел? Будь сама собой.
Только это он и говорил ей. Подобно тому как это голубое небо есть небо, лиственницы — это лиственницы, трава есть трава и яркие желтые цветы хризантемы — это цветы, ты тоже должна быть сама собою. Она смотрела на) небо, на деревья, на траву,— но ничего этого не видела.
То же самое нередко бывало с Марико при обыденных обстоятельствах. Безучастная, спокойная, она никогда не вмешивалась в разговор, и создавалось впечатление, что все окружающее не имеет к ней отношения, что она живет, оставляя все это вне поля своего зрения. До сих пор ей удавалось без пререканий с тетушкой отделываться и от женихов, которых та ей навязывала, хотя кандидаты сменялись так часто, что знакомые уже начинали посмеиваться. Но тут Марико помогали, с одной стороны, непостоянство и непоследовательность госпожи Мацуко, а главное-— собственная сдержанность. И все же, когда тетушка не только пожелала радушно принять в своем доме молодого человека, облюбованного ею в женихи для Марико, но решила вдруг устроить настоящие смотрины, Марико испугалась и напоминала теперь слабого, беззащитного полевого зверька, лишившегося спасительной для него тени. Она испытывала такое глубокое чувство унижения, какого никогда раньше не знала. Отказ ее страшно рассердил тетушку— пожалуй, она была бы меньше разгневана, если бы сам жених отказался от Марико. Непокорство приемной дочери оказалось первым испытанием привязанности к ней госпожи Масуи. Будь у нее иной характер, их отношения должны были бы резко измениться. К счастью, Мацуко, как истая дочь военного, не отличалась особой впечатлительностью и не реагировала ни на какое событие бо-лее трех дней, подобно тому как грубая почва в Каруидзава, состоящая из гальки и пепла вулкана Асамаяма, после самого сильного ливня моментально впитывает всю воду, не оставляя ни лужицы. Как ни странно, после оказанного Марико сопротивления Мацуко стала еще более ласкова с нею. Впрочем, они ведь никогда и не ссорились. Их отношения были довольно близкими, довольно мирными и более или менее искренними. Кроме того, вопрос о браке, что видно на примере со сватовством Эбата, обычно отпадал раньше, чем сама Марико успевала сказать да или нет. Решительный отказ девушки удивил и рассердил Мацуко, но, сама того не замечая, она почувствовала какую-то радость оттого, что Марико, искренне преданная и привязанная к ней, оказалась не смиренной овечкой, что она способна постоять за себя.
— Есть ли на свете еще такая своевольная девчонка? Спроси кого хочешь, и тебе скажут: нет!
Так Мацуко еще никогда ее не бранила. Марико же, настоявшая на своем, чувствуя себя виноватой в непослушании и все больше проникаясь благодарностью к Мацуко за ее незлопамятность и простоту, старалась не перечить ей во всем остальном. Этим летом она в угоду тетушке даже начала учиться плести кружева.
