На ресницах ее задрожали слезы. Так и не смахнув их, Марико пристально смотрела вверх, на свою книжную полку. Красивая шкатулка, позолоченная корзинка с искусственными цветами, круглый эмалированный кувшинчик, кукла в красном платьице из английского ситца, рядом — маленький черный шкафчик, где хранилось приданое куклы. Возле куклы — фарфоровая собачка. Среди всех этих девичьих безделушек стоял в серебряной рамке написанный в Риме миниатюрный портрет Тацуэ, который Марико однажды выпросила у нее неожиданно для себя самой. На этот портрет она и устремила сейчас пристальный молящий взгляд: «Ты не прогонишь меня, сестрица Тацуэ? — говорили ее голубые глаза.— Придешь мне на помощь? Но можешь ли ты по-настоящему понять меня?» Какими бы ни были сердечными отношения со старшей, да еще замужней подругой, разница в шесть-семь лет кажется молоденькой девушке огромной. Но, с другой стороны, это и внушало Марико надежду и доверие к жизненному опыту Тацуэ. Несомненно, Тацуэ — единственный человек, который не оттолкнет ее, отнесется сердечно. Тацуэ могла бы замолвить за нее словечко перед тетушкой. Но вряд ли она одобрит планы Марико — в этом она, вероятно, ничем не отличается от других. Более того, она не связана правилами приличия, обязательными для посторонних, и способна высмеять бунтовщицу. На миниатюре Тацуэ была изображена в блузке цвета морской волны и с жемчужным ожерельем на шее; ее красивая головка была великолепно схвачена кистью итальянского художника. Он написал Тацуэ в профиль, в стиле Пьеро делла Франческо. На ее лице играла веселая улыбка, так она улыбалась всегда, когда находила что-нибудь забавным. Марико казалось, что она слышит этот смех. Внезапно она отвела глаза от миниатюры и чуть прикусила губу. Две крупные слезы скатились с ресниц и прочертили мокрую дорожку на побледневших щеках. Но к печали Марико примешивалось неясное чувство гнева. Сердилась ли Марико на Тацуэ или на кого-то другого, она и сама не знала. Возможно, она сердилась на саму себя за то, что вздумала искать поддержки у той, на кого не следовало рассчитывать. Но на кого же, на кого опереться? Если бы Марико верила в бога, она могла бы молить его о помощи. В католической школе, где преподавали монахини, молились господу по всякому поводу и вместо мирских песен распевали духовные гимны, но все это было лишь внешней обрядностью, а настоящей глубокой веры ни у кого из молельщиц не было. Марико сидела неподвижно, облокотившись на ручку кресла и закрыв глаза ладонями. Ее смятенная душа искала чего-то взамен веры в бога. Казалось, в ночном небе, где-то за жемчужной, мглистой пеленой облаков, таится месяц, а где-— трудно определить. Но вдруг, словно завеса эта прорвалась, полился лунный свет. Лицо Марико просветлело. Она отвела руки от глаз, заблиставших голубизной. Но в следующее мгновение ее лицо залилось краской. Необычайное выражение появилось на нем — светлом, словно месяц, выглянувший меж облаков.
Что это вы так рано, тетушка?
— Ах, не говори! Случилось несчастье! Вот уж не ждала!
Тацуэ пришлось подняться с постели. Ожидая, пока она оденется, Мацуко плотно уселась в кресло в холле, где только что окончилась уборка и еще чувствовался легкий запах мастики для полов. Облокотившись на ручку кресла, она подперла щеку белой пухлой рукой, словно мучаясь зубной болью, и прищурила глаза. У нее был непривычно взволнованный вид, и она не изменила позы, даже когда вновь появилась Тацуэ. Стрелки часов на камине показывали чуть больше половины девятого.
— Еще не завтракали?
— Сегодня мне кусок в горло не лезет. Но я очень рада за Мисаттян: как все хорошо устроилось! Я, правда, не ожидала, что она выйдет за Маки-сана. Твоя мама теперь будет спокойна. И это действительно счастье. Зато у нас...
Тацуэ поняла, что необычно ранний визит связан с чем-то, касающимся Марико, но снова заговорила только о завтраке.
— Тогда давайте позавтракаем вместе. Мы можем разговаривать за столом.
Гостью свою Тацуэ повела не в столовую, а в примыкающую к холлу угловую комнату и с шумом распахнула двустворчатую дверь, скрытую в стене. Здесь была маленькая, похожая на потайную комнатка, весьма удобная для разговора наедине, очень уютная, с окном, выходившим во внутренний садик, залитый ярким солнечным светом. Тацуэ частенько завтракала здесь.
