Следить за бессвязным, как всегда, рассказом Мацуко было так же трудно, как за прыжками непоседливого ребенка. Суть дела сводилась к следующему. Вчера Мацуко еще раз заручилась любезным согласием госпожи Ато быть посредницей в сватовстве и вечером сообщила об этом Марико. Обсудить, что надеть Марико в день встречи с женихом и в чем поехать ей самой,— одно уже это было для Мацуко удовольствием. Болтая о нарядах, она заявила, что следует обновить гардероб, благо был вполне удобный повод, и сделать это, не откладывая в долгий ящик. И она предложила Марико сразу же после музыкального вечера поехать с ней вместе в Токио и заказать все, что нужно. И вдруг Марико решительно отказалась. Тут, безусловно, вспыхнула давно тлевшая искра возмущения. За этим отказом последовал отказ от встречи с предполагаемым женихом, а за ним отказ от разговоров о замужестве вообще. Гнев охватил Мацуко, и она откровенно призналась, как трудно выдать замуж Марико — девушку смешанной крови, о чем раньше никогда ей не напоминала. Ведь именно из-за этого ей, Мацуко, супруге Рэйдзо Масуи, которая могла бы никому не кланяться, приходится теперь унижаться; Марико следовало бы об этом подумать и вести себя более благоразумно, Если же она и дальше будет кривляться и привередничать, то впредь и госпожа Ато, при всей ее любезности, откажется им помогать: а годы идут, и дело может кончиться тем, что разборчивая невеста останется жалкой старой девой.
Подобные аргументы, за исключением разве ссылки на смешанное происхождение, припасены у матерей в любой японской семье наряду с лекарством от простуды и пластырем, хранящимися в домашней аптечке, и точно наговоренная пластинка неизменно пускаются в ход, как только девушка на выданье пытается восстать против родительского выбора. Мацуко лишь повторила то, что говорили ей самой много лет назад, но собственное красноречие оказывает на говорящего странное, опьяняющее действие, и Мацуко упивалась своими нотациями, воображая, что они совершенно оригинальны и неопровержимы. Она была так увлечена проповедью, что вздумала показать, что и ей не чуждо понимание современной молодежи и, в частности, ей понятен брак по любви. В молодости она увлекалась литературой, этот разговор о браке по любви, возможно, как бы являлся данью далекой мечте ее прошлого. Но, говорила Мацуко, пока ведь речь идет только о знакомстве с молодым человеком. А Марико отказывается даже от этого, и, значит, на то есть какие-то скрытые причины. Может быть, ей кто-то нравится и она даже тайно обещала кому-то свою руку? Тогда уж ей лучше откровенно признаться. Пусть скажет, кто ее избранник, можно будет это обсудить; все зависит от того, что он за человек. Во всяком случае будет тогда естественная, основательная причина отказаться от посредничества гос-, пожи Ато.
Отказ Марико поехать в Токио вызвал негодование тетушки, но Марико держалась довольно стойко, лишь побледнела и дрожала от волнения, но когда Мацуко заговорила о ее матери как о чужестранке, она впервые заплакала, закрыв лицо руками. Ее руки напоминали сейчас белую двустворчатую раковину и были мокры от слез, как покрытые брызгами прибоя раковины на морском берегу. Ее душили рыдания. В слезах она изливала переполнявшие все ее существо горечь, боль, невыразимую тоску одиночества, которые она, сознательно или бессознательно, до сих пор подавляла в себе. Ей уже был безразличен гнев тетушки. Она не собиралась следовать ее наставлениям, но все же слушала. Она перестала плакать и подняла голову. Покрасневшее от слез лицо ее казалось сейчас совсем детским. И с той же серьезностью, с какою дети требуют исполнения обещанного им, она спросила, готова ли тетка сдержать свое слово — принять ее выбор. И, уже не колеблясь, назвала своим нареченным Сёдзо Канно.
— Тут я прямо остолбенела,— продолжала Мацуко с глубоким вздохом.— Нет, в самом деле, ведь это уж безрассудство, переходящее всякие границы! Не правда ли?
Тацуэ ответила не сразу. И слова, сорвавшиеся наконец с ее побелевших губ, были обращены не к Мацуко, а прозвучали скорее как вопрос, обращенный к самой себе:
— Когда же это могло начаться?
— Понятия не имею. Марико после своего признания замолчала и больше уже не отвечала ни на один вопрос. Вся беда в том, что мне никогда и во сне не снилось, чтобы у Марико вдруг могли быть какие-то сердечные тайны.
Но по зрелом размышлении я теперь вижу, что, конечно же, у них было достаточно возможностей сблизиться. Когда мы с ней ездили на родину Масуи, друзей у нас там не было и я постоянно приглашала его к нам. А вот недавно она, оказывается, ехала с ним в одном вагоне из Токио сюда. Он просто воспользовался моей оплошностью. Но раз уж так случилось, ей следовало откровенно рассказать, как все произошло. Так нет же! Под конец я чуть не умоляла ее, но она уперлась на своем: «Не расспрашивайте меня!» — и все. И ведь в этой настойчивости, в диком упрямстве, несомненно, сказывается ее кровь!
