Масуи делал вид, что не слушает Сёдзо. Как будто думая совсем о другом, он задумчиво смотрел в полуоткрытое окно. На угловом столике монотонно гудел вентилятор, и белые бельгийского кружева занавеси на окне то, надуваясь, как парус, выпячивались во двор, залитый жарким сентябрьским солнцем, то опадали в комнату. Масуи следил за движением занавеси, прикусив толстую губу; нижняя челюсть, выдававшаяся от этого еще больше вперед, короткий нос, зоркие, внимательные круглые глаза и весь профиль оправдывали его прозвище «бульдог». Но сейчас лицо его утратило обычное для него решительное выражение — на нем была какая-то растерянность. Сидевший перед ним молодой человек даже и сегодня, когда он должен был бы говорить почтительно, держался совершенно независимо, так же как при их первой беседе. Пожалуй, еще никто не смел так вести себя с Масуи. Не говоря уже о массе людей, работавших в его концерне, зависевших от него или связанных с ним денежными и прочими интересами, даже ученые, профессора, с которыми ему при-хо дилось сталкиваться, и те говорили с ним либо с подчеркнутой внимательностью, либо приниженно, либо почтительно поддакивая. И это всегда вызывало у него лишь чувство презрения. Но спокойная независимость Сёдзо внушала Масуи даже расположение к нему. Выбрав его в мужья, Марико, конечно, поступает не очень благоразумно, но, по-видимому, и не так уж глупо. Былые провинности Сёдзо не пугали его. И не потому, что он верил покаявшимся. Нет, просто он верил в незыблемость капитализма. Однако еще неизвестно, как он бы повел себя, если бы молодой человек был никому не известным пришельцем. Но Сёдзо был его земляк, и Масуи махнул рукой на его крамольное прошлое: нечего старое поминать, решил он про себя. У Масуи, как у преуспевшего выходца из провинции, была большая слабость к родным местам, вот почему и теперь никакие деликатесы не привлекали его так, как простая грубая пища, которую он мальчишкой ел у себя дома. Однако он ничем не выдал своих мыслей и, повернувшись к Сёдзо, спросил:
— А на что же ты думаешь существовать, когда женишься?
— В Токио нам, вероятно, будет трудно прожить, но в провинции, думаю, как-нибудь справимся.
В случае его женитьбы, как разъяснил ему в свое время дядя, брат был обязан выделить ему некоторую долю наследства. Пусть это будет небольшая сумма, но и она им пригодится. Мысль поселиться в провинции возникла не у Сёдзо, а у Марико, это было ее давнишнее желание. Любовь к Сёдзо, вымышленная помолвка с ним, предстоящий брак — все это стало неотделимо от ее желания бежать из Токио, это желание, словно росток из-под земли, пробилось теперь наружу. Сёдзо со стыдом и глубоким раскаянием решил открыть ей всю правду о себе, считая это своим долгом, но Марико не захотела и слушать его исповедь. Не стала она и признаваться ему в любви. Она только сказала, что хотела бы уехать из Токио, что круглый залив, открывающийся в Юки с вершины холма, сливается в ее воображении с детским воспоминанием о голубом сверкающем море, она сказала, что мечтает о работе в школе, о маленьком домике с вязом и двумя белыми козочками на дворе.
Как ни странно, это вполне заменило признание в любви. Сёдзо не хотелось ее разочаровывать, и он не стал ей говорить, что подлинная жизнь на его родине так же далека от ее милой мечты, как городишко Юки от Токио. Вместе с тем ее мысль обосноваться на родине он счел разумной, и прежде всего потому, что сейчас в Японии перед любым человеком, что бы он ни собирался предпринять, сразу возникал кровавый лик войны. Сёдзо думал о том, что до сих пор ему удивительно везло — пока его не призывали, но в один прекрасный день это может внезапно случиться, его заберут в армию, и тогда в Юки Марико будет окружена лаской и заботой больше, чем в Токио. Надеялся он глав-/ ным образом на дядю и тетку, которым написал о своих планах более подробно, чем брату. Возможно, что и сегодняшний вызов к Масуи и разговор с ним объясняются тем, что дядя в свою очередь написал Масуи.
Оторвавшись от своих мыслей, Сёдзо сказал:
— Вы разрешите закурить?
Масуи не курил, и на чайном столике, за которым они сидели, курительного прибора не было; следовательно, гостей-курильщиков в комнату хозяина обычно не приглашали. Масуи сердито блеснул глазами, но не сказал, что курить у него нельзя. И Сёдзо, пошарив в карманах, вытащил сигарету и закурил, а затем так же откровенно продолжал начатый разговор.
— Самый сложный вопрос, который возникает в связи с моим переездом на родину,— это вопрос о нынешней моей работе. Как быть с ней?
— А ты что предлагаешь?
— Поскольку дело это как будто с самого начала было предпринято лишь в результате моей настойчивой просьбы, на мне лежит ответственность во что бы то ни стало довести его до конца. Но, откровенно говоря, я почти готов сложить оружие. И если можно еще раз обратиться к вам с просьбой, разрешите пока прекратить ее.
— А есть у тебя другая работа?
