Из всех женщин, рассчитывавших получить сахар, в самом плохом положении была госпожа Ато из-за обычной скаредности, с какою велось хозяйство в их доме. Управитель Окамото возражал против всяких запасов столь же рьяно, как стремился сократить хоть на несколько иен сум-г мы, уходившие на приобретение облигаций «патриотических займов» — насильственное их размещение особенно усилилось, когда ввели систему «соседских групп» 173. Виконт Ато, хоть сам он часто сражался с Окамото, стараясь выудить у него побольше денег на свои личные расходы, в отношении запасов был с ним солидарен. В оценке военных дел он, как и все, проявлял крайнее легковерие и полагал, что о будущем беспокоиться нечего. По свойственным ему беспечности и тупости он вместе с Окамото выражал недовольство всякий раз, как госпожа Ато вступала в «секретный» сговор с другими дамами. Последнее время это было для нее главным источником домашних неприятностей. В сущности заботилась она об излишествах, которые привели бы< в негодование необеспеченных женщин — ведь у них кормильцы были взяты на войну, и при всем желании они не могли бы делать никаких запасов, даже если бы продукты и продавались в лавках. Узнай они о тайных махинациях высокопоставленных дам, они могли бы их буквально растерзать. Однако не стоило и пытаться втолковать это виконтессе Ато — с таким же успехом можно было убеждать телеграфный столб. Миоко беспокоило другое; она думала о том, что для покупки сахара ей опять придется пожертвовать кольцом или какой-нибудь другой своей драгоценностью, ее начинала душить злоба и ненависть и к мужу и к управителю. Она решила сегодня пожаловаться на них Хидэмити и его жене, она даже рассказала о том, как Окамото однажды опозорил ее перед друзьями, отказавшись оплатить специально доставленные ей на дом шанхайскую фланель и белое полотно,- и попросила, чтобы Хидэмити поговорил и с ее мужем и с Окамото — он мог повлиять на них скорее, чем кто-либо иной. Таэко слушала внимательно, ее маленькое белое личико с выступающими вперед зубами было так похоже на заячью мордочку, что хотелось приделать к ее голове два длинных заячьих уха. И вдруг оно приняло такое выражение, будто у нее и в самом деле есть эти уши и они вот-вот встанут торчком. Госпожа Миоко говорила обычным своим ровным голосом, ее лицо, повернутое к Хидэмити в профиль, было и обворожительным и бесстрастным. Но вот, мгновеньями ее утонченная и благородная красота вдруг приобретала какой-то особый, чувственный характер благодаря внезапной перемене в выражении глаз, загоравшихся откровенным желанием. Искушенные мужчины угадывали истину, а женщины, не постигая причины, приписывали странное обаяние госпожи Ато ее роскошным волосам,— густые, иссиня-черные, они обрамляли виски крутым изгибом, как в прическах гейш, а надо лбом лежали плотной блестящей массой без единой выбившейся прядки и не закрывали ее розовые маленькие уши. К тому же ни у одной светской дамы не было такой красивой шеи. Ее бабушка, вышедшая из среды танцовщиц, держа на коленях маленькую Миоко, бывало, по одному волоску выщипывала пушок, темневший сзади на ее шейке, предварительно натерев ее золой из жаровни. Разумеется, сначала Миоко отбивалась и плакала, но затем, получая в качестве утешения сласти, постепенно привыкла и даже засыпала при этом, не чувствуя боли. Зато теперь еще издали можно было узнать виконтессу Ато по чистым линиям шеи и затылка, на котором ее прическа заканчивалась четкой ровной линией, как в парике. Эти великолепные волосы у всякого сластолюбивого завсегдатая веселых кварталов возбуждали желание видеть её чудесную головку не с простой европейской прической, какую носила красавица, а с прической японских гейш-куртизанок. Однако не станем дальше развивать наши предположения — быть может, пятидесятилетний ловелас Хидэмити отвел наконец взгляд от профиля Миоко вовсе не потому, что хотел скрыть свое смятение от жены. Старший его брат действительно не имел связей ни с какой другой женщиной, кроме своей сожительницы Томи, а Хидэмити лишь делал вид, что он верен своей беленькой, похожей на зайчиху жене. В ответ на просьбу прелестной гостьи он развел руками и сказал:
— Поговорить с господином Ато еще куда ни шло, но убедить вашего домоправителя и для меня задача непосильная.
Он коротко засмеялся, а затем, откашлявшись, продолжал, как бы обращаясь с вопросом к жене:
— Кстати, нынешний зять господина Масуи был, кажется, помощником у домоправителя?
— Да, но потом он стал учителем, занимался с господином Тадафуми. Ведь так, госпожа Ато? Я не ошибаюсь?
— Да, он был у нас домашним учителем,— совершенно спокойно, с обычной горделивой осанкой и ровным мелодичным голосом ответила Миоко.
