На обширных пространствах, где, казалось, взбудоражена сама земля, вместо крестьян лихорадочно работали землекопы, плотники, каменщики. В строительных лесах стояли приземистые светло-серые здания, и устрашающе поднимались к небу, но еще не дымились фабричные трубы. К самому полотну железной дороги подступали длинные ряды проволочных заграждений. Такие картины, разрезавшие вкривь и вкось мирные крестьянские поля, особенно часто стали встречаться со времени тихоокеанской войны.
Пожилой рабочий и его спутник направились к выходу: они, очевидно, подъезжали к своей станции. В вагоне пассажиры принялись за еду.
— Будете кушать?—спросила раненого сопровождавшая его женщина.
— Попозже,— бросил в ответ солдат, не поворачивая головы.
Из-под больших темных очков виднелся его чуть вздернутый нос; продолговатое худое лицо заострялось книзу, и линии щек сходились к подбородку, образуя треугольник. Но голос у солдата оказался неожиданно сильный, густой. С тех пор как он со своей спутницей сел в поезд, они впервые обменялись словами.
Рабочий и парень сошли.
Проехали Такасаки. В этом месте возвышенность, наподобие мыса в глубоком заливе, врезалась в равнину и, постепенно поднимаясь, уходила вдаль. Здесь кончалась низменность Канто, поезд въезжал в горную область Синано.
Станция Мацуида остается позади, и пассажиры приникают к окнам. Сколько бы раз ни проезжали они эти места, всегда повторяется то же самое, будто люди ожидают увидеть здесь что-то новое. Наконец слева появляется то, что возбудило их любопытство,-— знаменитые горы Мёги 177. Пассажиры переходят на левую сторону и любуются мертвыми вулканами. Если бы человеческие чувства имели физический вес, поезд наверняка накренился бы влево.
Набежало облако, похожее на грязновато-белое шерстяное одеяло, и закрыло солнце. Огромные каменистые горы И редкие деревья, чудом держащиеся на тонких, сползающих слоях выветрившейся почвы,— все окрасилось в один цвет. Горы казались железными и чернели еще более зловеще, чем при солнечном свете. Лишь где-то высоко-высоко в горах оставался узкий продолговатый просвет, в котором синела тяжелой густой синевой полоска чистого неба.
То громоздясь друг на друга, то непрерывной цепью тянутся горы. Зубчатые стены, острые, как пики, верхушки, изрытые морщинами скалы, угрожающе нависшие над кручами утесы, готовые вот-вот сорваться груды валунов. И в продолговатый синий просвет властно врезается причудливо изломанная линия горных вершин. Картина полна изумительных контрастов, придающих ей фантастический вид.
Иные полагают, что над созданием вселенной вместе с господом немало потрудился и дьявол. Глядя на горы Мёги, в это, пожалуй, можно поверить. В то время как всевышний старался создать во всем порядок и гармонию, нечистый, действуя, должно быть, за его спиной, стремился внести хаос, ломал и крушил то, что творец созидал.
По дну глубокого ущелья стремительно бежит и клокочет река Усуи. Но вот, вырвавшись из каменной теснины, она течет уже между отлогих берегов, усеянных мелкими камнями, тихая и прозрачная. Еще недавно своевольная и бурливая, теперь она покорно и плавно несет свои воды к мирным полям и садам, раскинувшимся внизу.
Раненый и его спутница принялись за свой запоздалый завтрак. Солдат недолго любовался видами, проплывавшими за окнами вагона. Взяв большую связку нори 178, он быстро, одну за другой, отправлял их в рот огрубелыми пальцами с опухшими суставами; оставшиеся несколько штук он положил обратно в пакет. Но в равнодушии солдата к красотам Мёги вряд ли повинен был голод; скорее всего, это зрелище было для него уже не новым. Сопровождавшая его женщина ела не торопясь и, вытянув шею, с детским любопытством тянулась к окну.
В Екогава поезд стоит пятнадцать минут. Внимание путешественников, которое только что было приковано к горам, теперь обращено на станционную суетню. Паровоз здесь отцепили. Вместо него в голове состава стал электровоз; другой такой же прицепили к хвосту поезда. Чтобы перевалить через горы Усуи с их двадцатью шестью туннелями, состав превращают в электропоезд, приспособленный для горных железных дорог.
Пассажиры высыпали на платформу — кто попить воды, а кто просто поразмяться. Но обычной для этой станции картины, когда люди с мисками в руках толпятся вокруг лотков со знаменитой местной лапшой из гречневой муки, теперь уже нельзя было увидеть. Ограничения военного времени усиливались с каждым днем, и местные жители не могли по своему усмотрению распорядиться ни одним мешком муки.
