Когда поезд остановился, первым из вагона выскочил рудокоп, всю дорогу так и простоявший у окна. Солдат и женщина сначала как будто собирались ехать дальше, но вдруг поспешно поднялись и вышли из вагона. Сперва вышел солдат, за ним женщина. Раненый по-прежнему опирался на костыль, но шел теперь с такой быстротой, словно это был другой человек. С поезда сошли еще двое. В вагоне они все время сидели около компании подрядчик ков. Один из них, толстенький, низенький человек лет со-рока на вид, с круглым, как луна, лицом, был одет в поношенный пиджачок и резиновые сапоги. На голове у него красовалась сравнительно новая, хотя и недорогая светлокоричневая шляпа; на втором был сильно потертый черный котелок, а обувь такая же, как у молодого рудокопа. В ван гон они сели на станции Мицубара и до последней минуты держались врозь. Но как только солдат и его спутница направились к выходу, оба сразу, как по команде, вскочили с места.
Дзинь! Они со звоном открыли стеклянную дверь в другом конце вагона. Когда поезд отошел, на одной стороне пути оказались солдат со спутницей и рудокоп, на другой — те двое.
Маленькая будка, здешняя станция, прижалась к подножию горы, словно опасаясь, что ее может задеть поезд. Опустив руки с сигнальными флажками, у будки со скучающим видом стоял старичок — начальник станции. Из-под форменной фуражки у него торчали седые вихры. Старик был здесь и начальником станции, и единственным станционным служащим, и единственным постоянным жителем.
Солдат и женщина пересекли линию железной дороги и прошли мимо старика. Толстенький человек и его спутник шли за ними, не ускоряя, но и не замедляя шага, и, несомненно, старались сохранить определенное расстояние— об этом говорило выражение их глаз. Глаза у них были не слишком большие, но и не слишком маленькие — обычные человеческие глаза. И все же это были особенные глаза. Их словно изготовили из неживого материала и вставили в орбиты, как вставляются искусственные глаза. Чужими выглядели они на лице, и казалось, что живут они своей, обособленной жизнью. Подобно тому как существуют выработанные способы обтесывать камни или шлифовать алмазы, по-видимому, есть и установленные приемы обрабатывать для специальных целей и такие глаза. Толстячок в резиновых сапогах и мужчина в черном котелке совсем не были схожи ни фигурой, ни лицом, зато глаза у них были совершенно одинаковые; поменяйся они глазами — никто бы не заметил. Когда они смотрели в одну точку, их глаза блестели каким-то нечеловеческим ледяным блеском, и в такие минуты между ними и вовсе не было никакой разницы.
Обрывистая гора, казалось, подступала к полотну железной дороги, однако у ее подножия, параллельно железной дороге шло еще шоссе, по которому тоже перевозили серу. На площадке, вырубленной в склоне горы, был оборудован склад; по воздуху к нему тянулись тросы подвесной дороги; под навесом была свалена сера. Но кругом — ни одного рабочего, ни души. Вскоре обе пары приблизились к складу. Рудокоп, сойдя с поезда, от них отстал и куда-то скрылся. Итак, четверо прохожих двигались по двое на прежнем расстоянии, шагая по желтой слякоти — серная пыль смешивалась здесь с талым снегом. Холодный, острый взгляд тех, что шли сзади, казалось, не только мерил расстояние, но и следил за тем, как раненый солдат склоняет голову, как он сгибает туловище и под каким градусом описывает полукруг правой ногой, обутой в коричневый ботинок.
Спутница солдата шла рядом с чемоданом в руках. Она выглядела стройной, тоненькой девушкой, только, пожалуй, слишком худой. Но худоба ее была обманчива — сложением своим иные женщины подобны тем плодам, у которых под тонкой кожицей скрывается нежная, сочная мякоть. Под серым свитером отчетливо выступали крепкие круглые груди и чуть вздрагивали в такт ее шагам. Однако в сверлящем взгляде следовавших сзади мужчин не было и тени похотливого любопытства; в нем была бесстрастность анатомов, препарирующих труп. Люди обычно чувствуют, когда им смотрят в спину. Но солдат и его спутница, казалось, не замечали, что за ними неотступно следят, они продолжали идти как ни в чем не бывало, ни разу не оглянувшись.