— Это неважно. Вообще-то он был мошенник. Но если бы взяться по-серьезному, то более интересного дела, чем работа в этом направлении, нельзя было бы и придумать. Это все яснее становится по мере того, как война вступает в новую стадию. Германия, Италия в конечном счете нам всегда были далекими родственниками — седьмая вода на киселе. Пусть у нас военный союз и что угодно, но в критический момент они нам не помогут! Тогда как с Россией и Китаем мы соседи, живущие в одном большом доме, которые всегда могут друг друга поддержать, всегда могут, как говорится, забежать друг к другу и попросить нужную посудину взаймы. Попробуй себе представить, что получилось бы, если бы соединить их неограниченные ресурсы, земли, рабочую силу и современную промышленность Японии. Новое солнце взошло бы над Восточным полушарием. А что такое «сфера совместного процветания Восточной Азии»? Это ведь чепуха! Звук пустой, обман, прикрывающий наши тяжкие и, кажется, тщетные усилия выкачать нефть, каучук и прочее. А тогда бы все это выглядело по иному. Вот я и говорю: если хотите воевать, сначала обеспечьте себе эти позиции. Тогда вы сможете вести даже столетнюю войну.
— К кому же ты в Маньчжурии обращаешься с такими речами?
— Хе-хе! Так ведь и в Маньчжурии тоже разные люди попадаются, и таких типов там сколько угодно. Намело их в Маньчжурию ветром, всех в одну кучу, будто мусор или сухие листья. И если это не угрожает их источнику средств к существованию, они в своей среде обмениваются мыслями с большим жаром и откровенностью, чем в Токио. Все же какая-то отдушина при их скитальческой жизни и неудовлетворенности. Да и в самом «Кёвакай» можно натолкнуться на людей с довольно неожиданным образом мыслей. Теоретически они приемлют и японо-русско-китайский блок, но у них путы на ногах — все те же «помощь трону», «гражданский долг». И к этому прибавляется еще «защита основ государства». Хоть бы после этой войны появился какой-нибудь честный и дальновидный человек и осуществил эту идею. Великое было бы дело!
Возможно и даже вполне вероятно, что это действительно послужило бы краеугольным камнем строительства новой Японии, всего Востока, а может быть, и всего мира. Но взять хотя бы тех же Кидзу и Сёдзо, какими они были десять лет назад. Ведь тогда они не собирались ждать, когда придет обещанный в писании мессия. Разве не стремились они принять личное участие в тех действиях, которые тоже были связаны со строительством новой Японии, но, по их убеждению, были еще более великими и решающими, чем то, о чем говорил сейчас Кидзу? Разве не стремились они тогда своими собственными руками принести хоть горсть земли, вложить хоть один камень в это строительство? А сейчас? Один из них влачит жалкое существование, точно раб, который сбежал со строительства пирамиды и, дрожа от страха, прячется в грязной лачуге, а другой бросил все, что нес на своих плечах и в руках, потому что ноша его обременяла, да еще бесстыдно, с каким-то дьявольским удовлетворением попирает ее ногами. Вот он сидит с наглым видом и вещает. И все, что он говорит,— это в конечном счете лишь «путевые впечатления» о Маньчжурии, далекой стране, чужой и ему самому и его собеседнику... Сёдзо бросил окурок в пепельницу и, запустив пожелтевшие от никотина пальцы в длинные волосы, одной рукой облокотился на стол. Красивое его лицо морщилось, словно у него что-то болело внутри. Нервы все еще болезненно отзывались на всякий разговор, касавшийся темы, затронутой сейчас Кидзу. Он пристально смотрел на приятеля, который почти один опорожнил уже две трети бутылки виски.
— Кидзу, ты знаешь, что Ода умер?
Как ни неожиданно прозвучал этот вопрос, но в эту минуту он был вполне естественным.— Я не знал твоего адреса и не мог...
— Знаю. Мне рассказал один сотрудник их института, приехавший в Маньчжурию. Мы узнаем там больше, чем вы думаете. Ода как будто получил красную повестку и, направляясь к месту мобилизационной явки на родину, умер в поезде. Это верно?
— Что ты! Ты совсем ничего не знаешь.
Сёдзо пришлось все рассказать. Он старался изложить только факты. Ему не хотелось, чтобы его собственные чувства, его раздумья примешивались к рассказу о схожей и печальной судьбе Оды и Сэцу — оба умерли трагической смертью и до последнего мгновения видели перед собой свой идеал. Отставив недопитую рюмку, Кидзу сидел, высоко подняв голову, и слушал с каким-то насмешливым видом. Несомненно, он улавливал в рассказе Сёдзо то, о чем тот умышленно умалчивал.
— А ведь он оказался дельным парнем, а? — криво улыбнулся Кидзу.— До того как попасть куда-то по мобилизационной повестке, заставил Сэцу проводить его и умер у нее перед самым носом. Красота! В театре и то такой драмы не увидишь! Мы считали Оду растяпой, а на деле он, можно сказать, оказался самым расторопным из всех. И ведь только он один из всех нас не отведал в свое время тюремной баланды.
— Что ж, он жил всегда своей правдой. И ни от чего не отрекался.
