— Это я знаю. Но как ты думаешь, если делить нас с точки зрения деловитости, то вслед за Одой, наверно, нужно поставить тебя? Вон ты как ловко сумел стать зятем финансиста Масуи!
— Я в этом звании ничего лестного для себя не вижу.
— А я в твоей щепетильности ничего, кроме чудовищного гонора, не вижу,— ответил Кидзу, который никогда за словом в карман не лез, и, откинувшись назад, рассмеялся.— Черт возьми! Я со школьных лет считал, что никому не уступлю в деловитости, а на деле оказался рохлей. Сейчас это совершенно очевидно.
Прищелкнув языком, Кидзу не спеша налил виски себе и Сёдзо, потом поднял свою рюмку и произнес таким тоном, что нельзя было понять, пьяная ли это болтовня или сказано всерьез:
— Слушай, давай выпьем за Оду и Сэцу.
— Давай!
Это был заключительный аккорд. Друзья одновременно осушили рюмки. Обжигающая жидкость полилась в горло, как бы смывая тоску и печаль по погибшим. Будь на их месте те, кого они сейчас поминали, они простились бы с умершими друзьями не так легко и просто. Кидзу облизал кончиком языка влажные красные губы и, скосив глаза, сделал гримасу. Но в этих его дурачествах и в напускной его злобности Сёдзо угадывал настоящее и большое дружеское чувство, и оно радовало его.
— Ну, как будто обо всем друг друга спросили, обо всем переговорили. Однако ты хитрец! О себе-то ты ведь так ничего и не рассказал.
— Да, собственно, нечего рассказывать. Работаю по-прежнему в библиотеке.
— Ну, если ты еще вдобавок и с женой не ссоришься, то мне просто тебя жаль,—Чувство глубокой симпатии прозвучало в этих нарочито насмешливых словах Кидзу. Затем он прибавил: —А как с красной повесткой?
— Как ни странно, пока меня обходят.
— Тебе нужно хотя бы значиться в списках служащих какой-нибудь фирмы твоего тестя.
— Он предлагал мне поступить к нему на работу, но я отказался.
— Эх, ты! Не умеешь пользоваться своими возможностями! Вернее, не хочешь. И я тебе еще раз скажу: твоя щепетильность — просто-напросто гонор, чудовищный гонор!
— Кидзу!
— Брось, брось!—замотал головой Кидзу и щелкнул пальцами по значку, прикрепленному к левому углу отложного воротника его кителя. На этом круглом металлическом значке были изображены иероглифы «кё-ва» — «содружество», обрамленные белыми, синими и красными линиями. Указывая на него, Кидзу спросил: — Наверно, знаешь, что это?
— Значок «Кёвакай»?
— В Маньчжурии он служит волшебным талисманом. Если приедешь туда, я благодаря ему кое-что смогу для тебя сделать.
— Да-а?
— Но, к сожалению, этим можно воспользоваться только в том случае, если ты приедешь туда. Ты не хочешь быть обязанным Масуи, но быть обязанным мне, надеюсь, ты не считаешь зазорным? Вот что: как только почувствуешь приближение опасности, беги с Марико-сан ко мне. Там особая зона, и наверняка что-нибудь можно будет придумать. Даже если ты уйдешь в разбойники, и то будет лучше, чем, оставлять жену вдовой. Когда слушаешь там радио на коротких волнах, то видишь все, что творится за кулисами. Немецкий блицкриг тоже захлебнулся на Волге, и дела такие, что трудно сказать, кто там кого. О положении на фронтах в Китае и говорить нечего, да и на южном фронте...
Открылась калитка. На мощеной дорожке, ведущей к дому, послышались быстрые шажки. Вернулась Марико. Сёдзо встал и вышел. За раздвижной дверью, которая осталась открытой, было слышно, как он говорит ей о приезде друга, затем раздался голос Марико, а потом блеяние козленка. С весны Марико держала козочку, о которой мечтала еще со времени своего приезда с Мацуко на родину своего отца. После обеда она водила козочку на лужайку в дядин сад, примыкавший к кладбищенскому холму. Козочка паслась на лужайке, а для Марико это была хорошая прогулка. Дядя Есисуке и его жена принимали ее очень приветливо, и это доставляло ей радость. Но обычно прогулка занимала не более часа. Сегодня она задержалась из-за того, что в доме дяди сушили костюмы, и Марико даже с удовольствием помогала убирать на место эту своеобразную выставку, на которой была представлена всевозможная старинная одежда: женские кимоно с длиннейшими рукавами, парадные костюмы и даже костюмы, надевавшиеся при тушении пожаров. А в гостиной она не появилась сразу вместе с Сёдзо не потому, что пошла причесываться или заглянуть в зеркало и попудриться,— она прежде всего отправилась устроить свою козу в сарайчике позади дома.
— О, рад вас видеть!—Кидзу поднял глаза на Марико, как только она вошла в комнату, и, блеснув в улыбке своими белыми зубами, прибавил:—А вы подросли!
