Сказав это, старик направился к себе на Косогор. Сёдзо проводил его до высокой каменной лестницы, которая вела к его дому. На обратном пути ему все вспоминалось лицо дяди, освещенное неверным желтоватым светом фонаря. Он очень осунулся за последнее время, нос и скулы заострились, ввалились худые щеки. Строгие, но доб-: рые глаза смотрели усталым взглядом. Усталость чувствовалась и в выражении красиво очерченного рта. Старик был очень болен, но облик его был полон спокойствия и благородства. Выглядел он сегодня как обычно, но в улыбке его сквозило что-то похожее на злорадство. Он сказал лишь: «Хорошо, что не было ветра», но ни словом не обмолвился о том, где горит. Но был бы он так же равнодушен, если бы этот ночной пожар случился не на заводе Ито? Он очень редко спускался со своего холма. Конечно, его разбудил набат, и хотя он очень заботился о своем здоровье, он не мог усидеть дома и заодно зашел проведать Сёдзо. Вряд ли им руководило только желание узнать, все ли у них благополучно и не испугалась ли Марико. Вражда между Ито и Канно вызывала у Сёдзо особенно тяжелое чувство, когда он видел, что она проявляется даже у дяди. Чудовищно! Спускаясь по каменистой, белевшей в темноте дороге, Сёдзо испытывал такое ощущение, будто холодная ночная сырость, забиравшаяся за воротник кимоно, проникает прямо в сердце. Снова в памяти его возникло дядино лицо, освещенное смутным светом фонаря. Было ли такое злорадное выражение только у дяди? А разве у него самого, когда он в буквальном смысле слова любовался пожаром, не шевельнулось в душе злорадное чувство? Мысль эта привела его в ужас. Невольно он вспомнил Синго.
На другое утро Сёдзо из библиотеки позвонил по телефону домой, старшему брату. Он решил не ходить с личным визитом, хотя даже дядя счел это для себя обязательным.
— Хорошо, что не было ветра,— в точности повторил он дядины слова и сам удивился, что ему больше нечего сказать. Когда он, вздохнув от досады и нахмурив брови, повесил трубку и вышел из комнаты, ему встретился старик Ямадзаки. В руках у него был завернутый в черный платок завтрак. Пристраивая на вешалку свой старинный котелок, сохранившийся у него еще от тех времен, когда он учил в начальной школе Рэйдзо Масуи и Дзюту Таруми, он произнес:
— Большой переполох был вчера ночью.
И, ограничившись этим замечанием, сел за свой стол, стоявший у окна напротив стола Сёдзо. Он даже не прибавил слова «ужасно», которым обычно выражают сочувствие и сожаление. Воздержались от охов и ахов и другие служащие библиотеки, которых, включая посыльного, было человек десять. Хотя все политические партии должны были слиться в «Ассоциацию помощи трону», но в Юки по сути дела сохранялось прежнее деление и прежняя вражда между двумя политическими группировками. Однако, следуя линии поведения своего патрона Рэйдзо Масуи, служащие библиотеки всегда соблюдали нейтралитет. Можно сказать, что изменил это положение лишь брак Сёдзо и Марико. С этого времени старик Ямадзаки хотя формально и оставался главой библиотеки, но практически постарался передать все Сёдзо, а сам почти устранился от дел. Обычно это не бросалось в глаза, но при решении каких-нибудь важных вопросов становилось очевидным.
Во время завтрака служащие, конечно, поговорили о ночном пожаре и высказали свои предположения относительно причиненных огнем огромных убытков. О ранениях рабочих они знали больше подробностей, чем газеты. Но все сходились на том, что Ито все равно гребет сейчас золото лопатой и прибыли его не иссякнут, пока будет продолжаться война. А пожар — что ж, розы без шипов не бывает. Люди как будто даже жалели, что огонь не перекинулся на расположенный поблизости другой завод Ито и его дачу. Чувствовалось, что они заискивают перед Сёдзо, сидевшим напротив заведующего библиотекой.
— Мне еще нужно порыться в книгах.
