Был душный теплый вечер бабьего лета. Марико уже спала, а Сёдзо еще не ложился. Последнее время на его письменном столе чаще всего лежало собрание писем Ксавье и несколько тетрадей выписок, которые он сделал из старинных документов, занимаясь составлением истории рода Ато. Фигура патера Ксавье, наиболее выдающаяся в истории распространения христианства в Японии, привлекала внимание Сёдзо, вызывая у него и интерес и сомнения. Была ли постоянная смена мест миссионерской деятельности Ксавье, начиная от островов южных морей и далее — в Японии и Китае, неизбежной и вызывалась ли она, как утверждали его почитатели, только преданностью священника божьему делу? Во всяком случае его поступки, когда он в разгар своей миссионерской работы покинул Ямагути, нуждались в исследовании. Пусть это было вызвано желанием поспешить в Китай, где в распространении христианства, с его точки зрения, было больше необходимости, чем в Японии, но вместе с тем нельзя было отрицать, что в том исступленном рвении, с каким он осуществлял свою миссию, была примесь авантюризма, присущего испанским конквистадорам. Встречаясь с Уэмурой, который и сейчас был его единственным собеседником по этим вопросам, Сёдзо делился с ним своими мыслями. Как настойчиво и умело при переезде в Китай Ксавье уговаривал корабельщика, не желавшего предоставить ему свое судно, как старался убедить, что это принесет ему большие прибыли! Тут прежде всего проявилась ловкость политика, которая в последующие годы стала основой деятельности иезуитов, и это вызывало у Сёдзо неприятное чувство. Однако развернувшиеся затем события, жестокие удары судьбы, обрушившиеся на Ксавье,— этого отважного авантюриста, который действовал не столько во славу божию, сколько ради земных, практических целей,— и его трагический конец вызывали сочувственный отклик в душе Сёдзо. Пусть у них были совершенно разные мировоззрения и разные жизненные пути, но у Сёдзо, до сих пор еще не забывшего позор своего отступничества, твердость и неустрашимость Франциска Ксавье невольно вызывали глубокое уважение.
При работе над старинными документами возникает такое ощущение, будто имеешь дело с завещанием. Сёдзо, который был исключен со второго курса университета, а свое исследование по истории проникновения христианства в Японию не закончил, сейчас упорно работал. Крестьянский бунт 1811 года, следы которого еще хранили карнизы и стойки, поддерживавшие потолок гостиной в доме дяди, охватил не только городок Юки; такие же восстания вспыхнули и во владениях нескольких соседних феодалов. Сёдзо еще раз проверил данные о непосильных налогах, введенных казначеем клана Одзаки Таномо, которые и послужили непосредственной причиной бунта в этих местах; он постепенно расширил свое исследование и распространил выводы его на другие феодальные кланы; он пытался воссоздать картину социальных отношений того времени в южной части провинции Бунго. Поэтому он и засиживался за письменным столом до позднего часа. Хватит ли времени, успею ли дописать? Иной раз такая мысль внезапно пронзала мозг в то время, когда он закуривал сигарету, задумчиво глядя на голубой абажур настольной лампы, и тогда его охватывало чувство раздражения и стыда, как будто он дал кому-то согласие на встречу, заведомо зная, что не сможет быть в назначенное время. И он откладывал перо. Ему начинало казаться, что кто-то стучит в ворота. Известие о смерти отца он получил, когда жил и учился в Токио, тоже в поздний ночной час, когда сидел за письменным столом. Дзинь, дзинь! Комната Сёдзо была на втором этаже, как раз над входной дверью (так же, как и сейчас), и звонок он услышал тогда даже раньше привратника. Здесь у него в доме звонка не было. Кроме того, он знал, что повестка о мобилизации — это не телеграмма, которую могут принести среди ночи, да и прислана она будет по старому адресу — в дом отца; но, как ни странно, в такие мгновения в ушах его вдруг раздавался звонок, как в ту ночь, накануне вступительного экзамена в университет. И он напрягал слух — может быть, и в самом деле кто-то пришел; тогда звонили, а сейчас стучат в ворота.
В такие минуты ему вспоминалось то, что он читал о Достоевском, который вместе с товарищами, приговоренными к смертной казни, стоял на помосте перед виселицей на заснеженной площади в Петербурге. За несколько минут до начала казни прискакал гонец с белым флагом, неся известие об отмене смертного приговора и замене его каторгой. Но несколько человек до этого сошло с ума. Мучительный, сжимающий горло страх перед неизвестностью! Разве не этот страх толкнул Синго на добровольный отказ от отсрочки призыва в армию! «А ведь, собственно говоря... Фу! Кажется, и у меня начинают сдавать нервы!» — пугался Сёдзо и растерянно смотрел на свои вдруг побелевшие руки с длинными пальцами, на которые падал круг света от настольной лампы. Затем беспорядочно собирал листы рукописи, и случалось, что, поднявшись со стула, он шел не в расположенную рядом спальню, а на кухню и стоя выпивал там одну-две рюмки виски.
